Подсолнушек
Шрифт:
Костя потянулся к розетке: хотел включить радио, но тетя удержала его руку:
— Погоди, слушай, что я говорю! Конечно, силком в церковь тебя тащить не буду. А ты не ершись.
— Хорошо…
Оставшись один, Костя подумал:
«Насчет церкви я просто так пообещал. Надо еще поговорить с Тоней».
Костя стал замкнутым и молчаливым. Жил он теперь воспоминаниями, и они приходили к нему, словно из прочитанных сказок.
…Весеннее половодье. Дон разлился, как море. Вдвоем с матерью они плывут на теплоходе. Костя смотрит на воду, и ему кажется, будто облака не в небе, а внизу, под теплоходом, и под ними — жуткая
Вечером, отказавшись от ужина, Костя взобрался на свой сундук. На другом сундуке уснула Тоня. Екатерина Семеновна за столом читала толстую книгу в кожаном переплете. Тетя шевелила губами то быстро, то медленно, и под ее бормотание мальчик заснул.
…Проснулся Костя от удушья. Свесив с сундука ноги, он осмотрелся: прежняя комната. Косте показалось, будто все эти кресла и стулья в чем-то провинились перед тетей, и она в наказание расставила их по углам.
Костя видит, как вместе с тетей в комнату вошла незнакомая женщина. Наверно, она очень торопилась и успела набросить поверх сорочки только полосатую юбку. В руках женщина держала завернутого в одеяло ребенка.
— Матушка, Катерина Семеновна… — задыхаясь говорила женщина, — помогите!.. Мальчонку нечаянно обварили… Чайник опрокинулся…
Лицо женщины было искажено болью, будто на нее самое плеснули кипятком. Завернутый в одеяло ребенок уже не плакал, а хрипел.
Костя вспомнил, как когда-то нечаянно обжег палец, было ужасно больно. Он посмотрел на мальчика: «Его надо скорей в больницу!.. Ну чем ей поможет тетя?»
Тетя не спешила посылать женщину и больницу, нет. Она медленно повернулась к иконам и начала шептать молитвы. Молилась долго, усердно, потом взяла с божницы пузырек с какой-то жидкостью, взболтнула и обрызгала мальчика. Ребенок вздрогнул и захлебнулся криком. С болью и тупой покорностью на него смотрела мать.
— Не печалься, молодка, — утешала женщину тетя, — за грехи наши тяжкие господь наказывает нас. — Тетя передала женщине пузырек. — Этим будешь смазывать младенца. Маслице-то святое, из города Иерусалима!
Пламя свечи, зажженной тетей, колебалось как от ветра. В широко открытых глазах мальчика отраженный огонек почему-то казался холодным.
Был какой-то церковный праздник. Екатерина Семеновна вернулась из церкви со старухами приятельницами. Одна сгорбленная, с бельмом на глазу — Ивановна, другая тучная, могучего сложения — Егоровна.
— Егоровна торгует на базаре рыбой и раками, — шепнула Косте на ухо Тоня.
Егоровна говорила густым голосом, и от нее разило сырой рыбой. Рот у нее тоже был рыбий, а на левой щеке, возле ноздри, как у тети, торчала родинка. Если тетина родинка, как думал Костя, могла звонить дискантом, то родинка Егоровны — басом.
По случаю праздника тетя надела голубое шелковое платье и лакированные туфли на высоких каблуках. Туфли, видимо, были ей малы: когда она ступала, левую ногу поворачивала носком внутрь, будто переходила вброд ручей, ощупывая дно ногами.
Мелкими шажками тетя добралась до кровати, позвала Тоню.
— Сними с меня, ради бога, эти ужасные туфли! — сказала она.
Костя сразу их узнал:
«Теперь мамино платье и туфли будут вонять клопами и ладаном».
Старухи ехидно переглянулись:
дескать, старая яга, корчит из себя молодую. Седина в бороду — бес в ребро.До Кости донесся как бы издалека хриплый голос:
— Слыхали, где-то родился младенец с усами и бородой? — Это говорила Егоровна. — Все от бога. Уж и дети — не дети, а какие-то антихристы.
— Их в школах греху обучают, — поспешно заметила одноглазая.
— От школ-то и происходят безобразия. Их там учат стрелять да стекла разбивать каменьями.
Лицо у Кости вспыхнуло:
— Неправда, — сказал он.
Егоровна строго посмотрела на мальчика.
— Ты помолчи, когда говорят старшие. Еще я слыхала, — продолжала она, — что храмы закроют, священников и верующих вышлют в холодные края, а церкви отдадут пионерам под клубы…
Тем временем, успев переодеться в черное платье, Екатерина Семеновна пригласила гостей к столу. Двигая острыми локтями, она достала из бархатной поминальницы просфору, разломила ее на части. Перед Костей тоже положила кусочек:
— Кушай, племянничек, поминай маму.
На глаза Косте навернулись слезы. Быстро смахнув их, он локтем отодвинул просфору на край стола.
Перестав жевать, старухи зло смотрели на мальчика.
— Телом господним требуешь? — прошамкала одна из них. — Этому вас в школе учат?
— За ухо, да на колени! — гаркнула торговка рыбой и покраснела, как вареный рак.
Костя растерянно устремил глаза на тетю, но лицо у нее точно окаменело.
— Так брезгуешь? — сдержанно спросила она.
— Не буду есть! — вызывающе сказал Костя.
Тетина рука как будто стала вдвое длиннее обычного. Она протянулась через стол и схватила Костю за ухо.
От неожиданности он вздрогнул.
— Не буду есть!.. Не буду! — упрямо твердил Костя. Вырвавшись, он выбежал во двор.
Костю душили слезы. Боясь расплакаться и этим показать свою слабость, он убежал в сарай.
В сарае стоял полумрак. Сквозь непритворенную дверь пробивался свет, и в нем кружились крошечные пылинки. В кустах притаилась серая кошка, она охотилась за молодыми воробьями.
К Косте подошел Жучок, положил ему голову на колени, заглянул в глаза.
Долго сдерживаемая обида прорвалась, и Костя заплакал:
— Что смотришь? — обратился он к собаке. — Тебе хорошо, а вот меня тетка хочет сделать каким-то монахом! Все равно не буду есть просфору!.. Все равно убегу к дяде Степе!..
Костя не слыхал, как вошла Тоня, а когда она тронула его за плечо, насторожился:
— Чего тебе?
— Ступай, Катерина Семеновна зовут. Ты не плачь.
— Я не плачу! К тетке не пойду!
— А куда пойдешь? — вкрадчиво спросила девочка. — Может, и я с тобой?
Костя промолчал.
Тоня потопталась на месте, ушла. Костя достал из тайника книгу и перчатки — подарок дяди Степы, подержал в руках, снова спрятал.
…Остаток дня Костя провел во дворе, а когда начало смеркаться и взошла полная луна, отправился на свой жесткий сундук. Спать ему не хотелось. К тому же было душно и кусались клопы. Костя только притворился спящим.
В простенке между окнами был прибит засиженный мухами плакат. На нем — белозубая красавица в нарядном платье, а чуть ниже — таинственные буквы «ТЭЖЭ». Рядом, куда указывает лунная дорожка, висело на гвозде мамино платье. Оно казалось прозрачным, а его складки горели холодным голубым светом.