Подвиг

Капитан «Штральзунда» стоит на спардеке в розовых, как заря, подтяжках. Его зовут Томас Холл. Я ясно представляю себе, как лицо его наливается кровью, он прыгает на коротких ногах, машет рукой: «Свистать всех наверх! В залив вошел русский фрегат». И эти слова, взятые из морского романа, не кажутся мне выдумкой. Так правдивы застланные туманом скалы, где всегда слышно кряканье топорков и гаг.

Матросы кидаются к лодкам, бросив шкуры убитых котиков на берегу, и «Штральзунд» подымает паруса.

Впереди мокрый туман. «Штральзунд» выскользнул из залива, ожидая залпа батарей фрегата.)

Пяти кабельтовых они не прошли, не слыша выстрелов вслед, Когда шкипер хлопнул по лбу рукой и свистнул себе в ответ. «Обман за обманом! — воскликнул он. — Да не будь я Томас Холл — Здесь у вора шкуры вор украл и вора вор провел. Куда девались мои глаза, когда я дал ход назад? И будь я повешен, если тот корабль был русский фрегат! Во имя всех шхун Ванкувера и всех твоих шлюпок, Мэйн! — Все это проделал не кто иной, как старый Рюбен Пейн. Он чинил и белил свой треклятый бот (пусть дьявол его возьмет!), Но я узнал декгауз его судна, и он от меня не уйдет».

(Здесь снова из памяти моей выпадает целая страница. Я неясно припоминаю, однако, ее смысл. Томас Холл отдал в рупор хриплое приказание, отрывистое как охотничий крик. «Штральзунд», приспустив паруса, медленно повернул обратно к заливу. Он продвигался, осторожно нащупывая воздух бугшпритом, как слепой матрос костылем. В английском тексте здесь стоит характерное, но вряд ли переводимое выражение: «Его доски дрожали, и каждый чувствовал себя не в продвижении вперед, а в опускании куда-то вниз». К сожалению, я не могу вспомнить потрясающую перебранку двух капитанов и описание начала битвы парусников в едком морском тумане.)

В ответ ему звонко щелкнул затвор, и залп раздался в упор, Холодный, длинный унесся крик, и снова щелкнул затвор, И резкий, рваный, щемящий треск начавшейся стрельбы Терялся в плотной туманной мгле, как разговор судьбы. И туман все полз, и в нем был скрыт весь мир со всех сторон, И каждый стрелял туда, где ему послышался крик или стон. И в молчании дня вперед-назад только ржавый скрипел штурвал. Да с ржавым скрипом каждый моряк зубами душу сжимал И слушал свист, несущий смерть, и видел близость конца, Стирая жестким рукавом холодный пот с лица.

(Еще одно замечание. Я не знаю, достаточно ли я точно передал описание этой великой битвы. Вот упущенная мной, кажется, подробность: «Туман удлиняет предметы, и матросы должны были видеть мачты и паруса огромными, как тени на вершинах гор».)

Как вдруг раздался сдавленный крик, словно кто-то воздух ловил. Это раненный насмерть Рюбен Пейн, как женщина в муке, вопил: «Том Холл, Том Холл, сумел твой глаз мишень в тумане взять. Так вот где был мой последний час. О, если бы мог я знать… Отлив пройдет Лаврентьев проход, но мне не вернуться с ним, Не увидеть седого руна волны, скользящей по галькам сырым, Не ложиться в дрейф рядом с тральщиком, не тянуть морской улов, Не следить в непогодную хмурь глазки веселых огней маяков, И горько мне. В этой хмурой стране для себя я конец нашел. Но придет и твой беспощадный суд — и вспомни меня, Том Холл». Другой усмехнулся, как жирный кот: «Ты это славно сказал. Ступай просить суда у моржей на скаты приморских скал. Пусть с миром ползет до адских ворот твоя душа, пират, Поверь, я утешу всех твоих вдов и выпью за свой возврат».

(Конец Томаса Холла рассказан неизвестным автором с той же черствой сентиментальностью и скаредной мелочностью в описаниях. Я не стану передавать их.

Поваром на «Штральзунде» был старый финн, и, говорят, он был колдуном. Он тремя царапинами надрезал конец пули и убил Холла. Том Холл упал на палубу и, падая, успел крикнуть: «Во всем виноват туман. Проклятый туман!»)

Услышал ли это добрый туман? Но едва он окончил речь, Как туман осел и пополз к воде и словно начал течь. Он слегся, как парус, спущенный вниз, раздался, спал к сторонам, И все увидели море, лазурь и котиков по берегам. И с плеском прилив наползал в залив стадами серебряных грив, И люди, омытые блеском лучей, стояли, глаза опустив. И легкий ветер скользнул в снастях, завяз горбом в парусах. Но никто не вертел тяжелый штурвал и трос не держал в руках, И Рюбен Пейн тяжело вздохнул последним вздохом своим, И Том Холл сказал: «Одному капут. Пора и мне за ним». В глаза его пал великий сон свидания с черной землей, И он говорил, как сквозь дрему больной, с прижатой к ране рукой: «Западный ветер… сломанный лед… он мне ничего не несет… Отмойте палубы… кровь с борта… и бегите из этих вод… Эй, „Зунд“ и „Штральзунд“, ровно делить!.. Шкуры поровну всем ловцам, Вы встретите новый день, но Том Холл никогда не встретится вам. Он навеки ушел от пьяной волны и от грязных рыбных снастей, И теперь он уснет на тех берегах, где лежбище сивых моржей. Держите на запад и снова на юг, где льдов и туманов нет, Пусть там веселые девушки услышат его привет. И вы не несите его к холмам и не ставьте каменных плит, А заройте его у песчаных дюн, где Беринг был зарыт, И рядом пусть ляжет Рюбен Пейн — он знал, как сладок бой, И покиньте нас, и потом подчас вспоминайте между собой».

(«Зунд» и «Штральзунд» похоронили мертвецов и, как два деревянных брата, ушли в океан. И ударом ветра в мою, память врывается песня о северных мореходах, торжественная и веселая, как гимн.)

Скорей друзья, кидайте лот, Туман дорогу скрыл. В поход, друзья, вперед, вперед, Плывем, как Беринг плыл. Попутный ветер нас несет В харчевню «Горный Кит», Сам океан, простором вод, За нами вслед летит. Широко дверь растворена, И рвется плеск зыбей: «Подайте воблы и вина! Скорей! скорей! скорей! Сегодня будет вам доход, Кабатчики земли. Сам океан здесь ныне пьет, Несущий корабли!» Над морем ходит ураган, Ужасен скрип снастей, Холодный бурный океан Зовет к себе гостей. Накрыт волнами плоский скат Прямой, как стол, скалы. Как собутыльниц пьяных ряд, Колеблются валы. Смелей, друзья, скорей, друзья, Земная даль пуста, В честь мертвецов на берегу Воздвигнем два креста. Пусть в них моряк увидит знак И сыщет путь в затон, Где с буйным пылом секачи Ведут послушных жен. Где слышится гремучий вой На сшибке двух валов И сонный рев морских бобров У низких берегов. Где на снега летят снега Из побежденной тьмы… И ходит белая пурга Под хриплый вой зимы. Где чукча, пьяный и хромой, С упряжками собак, Везет свой полог кочевой Из тундры в снежный мрак.

(Сам океан пьет с моряками — это ложь. Но люди океана пришли в порт, и Рюбен Пейн убит… Это правда. Скорей давайте водки! И в конце концов неважно, что в этом рассказе ложь, а что правда.

Есть повесть о седоусом младенце, матросе из Новой Англии, который после долгих странствий возвратился к себе домой. Он принялся точить лясы о тех местах, где он был и не был.

«И вот, мамаша, — говорил он, — за морем есть такая река. В ней течет чистый ром. Пей сколько хочешь, пока влезет. Один парень у нас захотел искупаться. Вот он разделся и только сунул левую ногу в реку, как сделался пьян и начал куролесить. Да что! Рыба, если зайдет в устье такой реки, сейчас же хмелеет. Однажды кит сунулся в реку и немедленно до того опьянел, что разбил все пароходные пристани вдрызг. Разнес лодки, покрошил все суда и баржи и отправился разламывать сухой док. Хорошо, что рыбаки вылили в реку бочку нашатырного спирта, и кит малость отрезвел. Потом, мамаша, в прошлом году наш корабль стоял двое суток в городе, который Владивосток, в стране Сайберии, в России. В городе есть клуб для моряков. Роскошнейший клуб, но председатель его китаец. И все белые люди сидят с этим поганым китайцем за одним столом и слушают, как он председательствует. Вот какие дела бывают».

«Ну, сынок, — отвечала рассудительная старушка, — пока ты мне рассказывал, что у вас за морем реки текут ромом, я еще молчала. Может быть, и кит напился пьян — это я тоже не знаю. Но чтобы китаец председательствовал в клубе для белых людей — этому я никогда не поверю».

Эта история могла бы быть поставлена в заключительную главу каждого рассказа о путешествиях. Вы хотите знать, для чего я ее рассказал? Не притча ли это? Меня спрашивают: все ли в написанной мной книге правда? Вот чистосердечный ответ: да, я ездил в 1928 году на Чукотский полуостров, жил у чукчей, встречался с мистером Н., выведенным под именем Кнудсена… Эта книга была задумана как ряд очерков. Однако, по ходу работы, мне пришлось внести в развернутый строй фактов долю необходимого вымысла, согласно законам писательского ремесла.)

ПОДВИГ Повесть

ИСТОЧНИКИ

Глава первая

Четыре с половиной тысячи килограммов бомб в одного человека.

Не много ли это?

Их обрушил на себя господин капитан Аратоки и все-таки остался жив. Принято считать, что Аратоки — образцовый представитель современной Японии. Все, что мы знаем о нем, — необыкновенно. Обстоятельства, при которых он выплыл на свет, подозрительны и чудесны. Так же, как его страна, он возник из неизвестности и прославился в течение нескольких лет.

Имя Аратоки встречается в списке военно-воздушных экспертов Женевской конференции по разоружению. Недавно в журнале «Джеогрефикаль Ревью» (Вашингтон) я прочел иллюстрированную статью Остина Меррик, посвященную биографии Аратоки. Множество пошлостей, сопровождающих обычно описание чужих стран, нашли себе место и в этой статье. Здесь говорится о загадочном лице Японии, причем упоминаются древние мифы и шестнадцать раз цитируется Лафкадио Хёрн. Приводится авторитетное мнение из новой статьи профессора Шпенглера: