Подвиг

Капитан Аратоки на несколько недель сделался так знаменит, что оспаривать его славу обыватель не решился бы даже наедине с самим собой. Если раньше еще можно было сказать: «Япония нуждается в мире» или «Нам не нужны чужие страны, — дело нашей армии охранять порядок и культуру», то теперь даже эти невинные и верноподданные слова вызывали подозрение в неблагонадежности.

Информационный отдел «Кион-Санской особой секции», ведавшей перлюстрацией писем, доставил капитану Момосе в копии обширную сводку, содержавшую преступные высказывания некоторых обывателей о подвиге капитана Аратоки. Некий купец, которому, конечно, не миновать ареста, нагло заявлял: «У нас здесь рекламная шумиха из-за капитана Аратоки. Как говорят об этом у тебя?» Еще более цинично писал какой-то неразборчиво подписавшийся кореец в адрес доктора Хан: «Вся эта история послужит только к тому, чтобы разорить несколько лишних корейских фирм да казнить лишнюю сотню мужиков»…

Секретным агентам было раздолье. Они заводили на улицах выведывающий разговор: «Ну, что вы скажете на новую нашу выдумку?» или «Трех сен не стоит этот Аратоки»… и через пять минут собеседник их уныло следовал за агентом в полицейский участок.

Проснувшись утром и прочтя газету, корейский заводчик и миллионер, господин Сен Ван Ни, поднялся немедленно с постели, не подремав, как любил, под патефонную песню, в семь часов заведенную слугами. «Какое несчастье!» — была первая мысль, пришедшая ему в голову. Он вскочил и в ночном халате отправился в комнату своей старухи, придерживая левой рукой бившееся сердце.

— Ты знаешь новости газет?

— Что такое, господин?

— Ты знаешь про живую мишень Кентаи?

— Мне прислуга рассказала, дорогой.

— Какое несчастье!

— Разве это плохо для корейцев, дорогой?

— Он был у меня пять дней назад.

— Кто?

— Живая мишень Кентаи.

— Неужели, господин?!

— Я вежливо отказал ему от дома. Он ушел взбешенный.

— Какое несчастье!.. Зачем же?..

— Я был перед тем расстроен.

— Что же теперь делать?

— Могут арестовать. Пусть дочка соберется… и сегодня же едет обратно в колледж.

— Но вакации еще не кончились.

— Пусть живет в Нагасаки, не здесь…

И босыми ногами господин Сен затопал по циновкам.

На заводе, принадлежащем этому господину, снова появился исчезнувший незадолго перед тем литейщик.

— Разрешите, господин приказчик, снова стать на работу.

— Ты ведь отпросился на родину в Кентаи.

— Извините, господин приказчик, моя мать опять здо-роил. Я получил из Кентаи письмо.

— Ступай в цех. Жалованье будешь получать с первого числа. За прогул.

— Эге, Цой!

— Здорово!

— Здорово!

— Все ли ладно?

— Ладно все. У тебя все ли ладно?

— Все ладно.

— Чего пришел?

— Не дошел в деревню.

— Что — аэропланы, жандармы?

— Аэропланы, жандармы. Дорога — не дойдешь.

— А Фу-Да-Тоу не сожгли?

— Фу-Да-Тоу сожгли.

— В Го-Шане спокойно?

— Да. Проходил Хэ-Ян — пороли. Убивать никого не убили. Все тихо.

— Извините, господин приказчик.

— Что ты рассказываешь, друг?

— Мать моя болела холерой, говорю, господин приказчик.

Они стали вытачивать зажимы для бомбодержателей, заказанные 6-й эскадрильей.

В публичном доме второго разряда, на улице Фунадайку, мадам в очках, сидевшая на циновке у входа, говорила пьяненькому скучному конторщику, тыкая в газету пухлой рукой:

— Я его сразу узнала — был у нас на днях. Такой человек понимает. Он мог бы ходить к лучшим певицам, но такой человек знает, где его могут быстро понять и хорошо служить. Гинко, сюда!.. Он брал вот эту. Теперь извините, господин, ее цена на пятьдесят сен дороже.

Вся Япония была взволнована.

И в эти дни все окончательно и совершенно забыли о том времени, когда капитан Аратоки не был ни популярным офицером, ни героем. И был просто молодым человеком, не подававшим особенных надежд.

Мне исполнилось сегодня двадцать лет, Я не буду ни богат, ни знаменит. Всюду ливень, всюду сон и легкий плеск — Слышишь? Чей там голос песню гомонит? Это пение сквозь шелест и зарю. Это слякоть, это в парке павший лист. Это хобо, прикорнувший к фонарю, Чистый, наглый, одинокий свист.

(Пат Виллоугби)

Глава четвертая НАЧАЛО

Пассажиры стояли на палубе, ожидая портового сигнала, разрешающего судам пройти за мол. За кормой горела красная утренняя рябь. Из моря высунулось солнце. Маленький юркий катер, свистя, подкатил к бортам. Командир катера, в синей форме с огромными гербами, что-то закричал. Пароход вошел в порт.

Рикша вез молодого пассажира по длинной ветхой улице. В тумане, среди красных и коричневых домов, будто затопленных водой, улица подымалась к сопкам. Подул холодный ветер, тупой болью отдававший в уши. Туман понесся через дома.

Пассажир был одет в фуражку летчика, в дымчатый непромокаемый плащ офицерского образца. В ногах у него лежал дорожный баул, состоявший из двух плетеных, вкладывающихся одна в другую корзин.

Он в первый раз приехал в Фузан. До этих пор он никуда не выезжал за пределы Средней Японии. Он был очень молод. Едва ли было ему больше двадцати пяти лет. Его снарядила в путь заботливая мамка: из-под плаща высовывался край теплой вязаной фуфайки. На лице у него был укреплен подтянутый резинками черный чехольчик, защищающий дыхание от холода и заразного воздуха портов.

Черный чехольчик на носу, чтобы не дышать грязным воздухом туземцев.

Очки с простыми стеклами защищали его глаза.

Таким был человек, через две недели сделавшийся знаменитым во всей Японии.

Между тем Аратоки Шокаи любознательно глядел по сторонам, без всяких особенных мыслей рассматривая новый город.

Улицы были плохо вымощены. Под ветром клонились кипарисы и облезлые худые олеандры. Повсюду валялись гнилые луковицы и корки формозских бананов. Люди, попадавшиеся навстречу, были в мутно-белом. Женщины шли прыгающей походкой, ставя ноги мужественно и широко. Многое было похоже и все-таки не похоже на японский город — чуть хуже, ниже, разбросанней. Небо другое — серее и бледнее, чем на родине. На запад неслись пятнистые гнилые тучи.

Рикша, тряся рессорную колясочку, взбегал по улице вверх. Туман исчез. Улица наполнялась людьми. Взгляду Аратоки открылась жизнь города на рассвете, освещенная ровной зарей и не имеющая никаких тайн.

Ходили лудильщики в широких войлочных шляпах, звеня своими коромыслами. Старик в белом балахоне, с волосами, собранными на затылке в шишку, бамбуковой тростью выколачивал циновки.

Утро было еще корейским.

Но пока солнце подымалось выше над морем и туман становился прозрачней, на улицах появился и японский Фузан.