Поэмы

II

Когда наступает весна, Как бы пробуждается спящий. От радости и полноты Природы восторг беспределен. Являются почки. Цветы, Обнявшись, вплетаются в зелень. Бросается Миндия с ног На горы и с гор, как к знакомым, Приветствует каждый цветок, Здоровается с насекомым. И все ему хором: ура! Свои распуская знамена. Раскраской во все колера Кивают цветы изумленно. И все сообща, как один, Навстречу:."Здорово, дружище" И лес шевеля до вершин, Подпочву сосут корневища. Вкруг, что ни росток, то: "Сорви! От кашля настойки нет лучшей". "А я от застоя в крови". "А я от глистов и падучей". Он рвет их, покуда темно, И только роса их курчавит. Он знает: из них ни одно Ни в грош свою целость не ставит. Им главное жизни бы нить, Подаренную в посеве, На чью-либо пользу продлить. Но иначе плачут деревья. Лишь Миндии внятен их стон, Их жалобы и настоянья, И в жизни от этого он Не чувствует преуспеянья. Чуть скажет, стволу не в укор: Мне надо тебя на дровишки, А жалость отводит топор, И нет от нее передышки. "Не тронь меня, слышит, — не тронь, Красы не темни мне окружной. За то ль меня с солнца в огонь, Что я пред тобой безоружно?" Он смотрит кругом, одурев, А сметит какое меж ними, Так сверх пощаженных дерев То стонет еще нестерпимей. И вот он домой порожнем, Не взявши с собой ни полена, А чтобы не вымерзнул дом, Жжет дома солому и сено. В подмогу валежник, кизяк, Все, что подберет он дорогой, За что всякий раз, что ни шаг, Всегда благодарен он богу. И с тем же советом для всех Твердит он соседям, как детям: Деревья рубить это грех. Довольствуйтесь суховетьем. Но мнения не побороть, Что это одно сумасбродство. Ведь все это создал господь Для нас и для нужд домоводства. Лес рубят по-прежнему все. Редеют чинары и клены.

III

Все жнут полоса к полосе, А Миндия, как исступленный. Здесь вырежет колос, там два, И кинется слева направо. Рубаха на нем чуть жива, И кажется поле отравой. Пока он на что-нибудь гож, Он кубарем скачет по ниве, А станет совсем невтерпеж Бросается ниц в перерыве. А спросят, какой в этом прок, Ответит:."Когда б вам да уши, Схватило б и вас поперек И поизмотало б вам душу. Как станут колосья стеной, И тут я от просьб их чумею. Тот с этой, а этот с иной, Всем племенем, шея на шее. Душ в тысячу эта толпа Бушует о разном и многом. Сдается, при блеске серпа Кажусь я каким-то им богом. Срежь нас! протеснясь к лезвию, Кивают головками злаки. Нет, нас! Мы стоим на краю! Другие мне делают знаки". "Чуть туча душа ниже пят. Смотри, как зерном нас расперло. А ну как посыплется град" И хряснет холодным по горлу… Иные орут: "Пощади! Дай бог тебе силы и счастья". Послушать так сердце в груди С нескладицы рвется ни части На всех угодить не посметь. Ни рук ведь, ни глаз не хватает. Намечешься день и как плеть. К заре тебя с ног подсекает. А чем против градины серп Любезнее сердцу колосьев? Боятся, что людям ущерб, Иные печали отбросив; Зерно для народа соблюсть, А не для вороньего клева, Вот вся-то забота и грусть Пшеницы золотоголовой. Затем-то, шумя на ходу, Под серп и торопится жито, Чтоб людям пойти на еду, А будут голодные сыты, Чтоб к небу молитвы несло Простить прегрешенья умершим.

IV

Свой праздник престольный село Справляло со всем полновершьем. К Гуданской молельне креста Спешит не один богомолец. Толпа неиссчетно густа, И толки у створ и околиц. Одни говорят про свое, Другие про что-то чужое, Но все при житье и бытье Покрытого славой героя. Одни о ружье и мече, Другие о былях друг друга, Но все о сажени в плече, Раскраиваю щей кольчугу. Заспоривших уж не разнять, Как вдруг переводят беседу С побед на особую стать Всезнающего змеееда. "Давно вам дивлюсь, земляки, Им Чалхия с видимым весом: — Ведь если у скал языки, Что ж нам не слыхать ни бельмеса? Он слышит, а к нам не несет? Не больно ль великая странность? Обманщик ваш Миндия — вот! И с умыслом водит вас за нос. Таить не могу, не таков. Вон сам он: пусть скажет, не прав ли? Примите ж без обиняков, Что я еще дальше прибавлю. Допустим, жалея луга, Деревья беря под опеку, Как примем убийство врага? Не жальче ли всех человека? Зачем же, без дальних затей, Ваш Миндия, в доблести бранной, Сам нагромождает, злодей, Из вражеских трупов курганы? Видать, хоть и грех, а порой И сами лишаем мы жизни, Кто наш нарушает покой Или угрожает отчизне. Тут, видно, сам бог наш отпор Не может считать душегубьем. Не то же ли, если топор Возьмем мы и дерево срубим? "Прав Чалхия, истинный бог, А Миндия плут — баламутчик", — Несмело еще, под шумок Пошептывалися меж кучек. "Смотри, надоумит хитрец. Как после бы плакать не начал! Годится ль жалеть, что творец Для жалости не предназначил? Весьма непохвально, что плут Играл нашей легкою верой. От лучших не россказней ждут, А дельного в жизни примера. Они нам опора, а он Одно лишь с пути совращенье". Таков был конечный резон Хевсурского общего мненья. Тем временем Миндия сам Поблизости, полный кручины, Сидел, предаваясь слезам, Никто им не ведал причины. Уставив глаза в мураву, Он толков соседских не слышал. И только из сна наяву По окрику Берлин вышел. "Зачем, повернувшись спиной. Лицо от народа ты прячешь? Зачем неприветлив со мной? На нас ли в обиде, что плачешь? Я в том никого не виню: Приливы твои и отливы Бывают раз по сто на дню И стали нисколько не в диво. Но все ж, отчего ты так хмур? Что мучит с такой тебя силой?" При этом ватага хевсур Теснее его обступила. "Заслушался этих пичуг, Сказал он и, в сторону тыча, Рукой показал им на двух Синиц, говоривших по-птичьи, О смерти птенцов, надо знать, Щебечут, такое-то дело. Налево сидящая мать, На право рассказчица села. Что с матерью вымолвить страх! Глядите, как свесила крылья". И тут лишь хевсуры на птах Как следует взгляды вперили. Но только глазами впились, Как птичка, сидевшая с края, Скатилась с булыжины вниз И кончилась, дух испуская. Которой конец был таков, Уж люди не осведомлялись И лишь, друг на друга без слов Посматривая, удивлялись. В чем ложь заподозрили, в том Должны были вдруг убедиться Как обухом по лбу кругом Ушибленные очевидцы. Но случай забылся скорей, Чем мог одолеть его разум. По-прежнему били зверей И обогревалися вязом.

V

Все время хевсуры в огне. От прежних побед не остынув, Все снова, внутри и вовне, Бьют турок, лезгин и кистинов Окреп Карталинский увал. Враг крышки со гроба не сдвинет, Лишь только б народ побеждал. Ни в чем ему больше нужды нет. Пока предводителя власть На Миндии, — дело в порядке. Никто не посмеет напасть, И люди в ладу и достатке. Влажен, кто при жизни добром Снискал благодарность народа.

VI

На камне обрывистом дом. Он крышей приперт к небосводу. Громадные горы вокруг, Взметнувшие кверху все тело, На них белоснежный клобук. Владычество их без предела. Увидишь в снегу их хоть раз, Всегда их захочешь такими. Чудесны они без прикрас И лучше, чем в лиственном дыме. На грудь ли им солнце всползет, Обвал ли запрет посередке, Ущелья пролетом в пролет Раскашляются, как в чахотке. Но даже и эта краса Не обойдена благодатью: Блуждают и их волоса В теплыни нежданном охвате. Весной облака в темноте Жгут молньями ярые свечи. Земли на такой высоте Не пашет рука человечья. Лишь турам для тески рогов Те выси и кручи любезны. Лишь горы от веков Корнями ушедшие в без дну. Свои ледяные тела Полуоголив, исполины, Как темные демоны зла, Владычествуют над долиной. Дом с башнею. Башни кремень Задымлен от вечного боя. Волнует ее, что ни день, Ружейною Громкой стрельбою. Возможно ли ей отдохнуть, Пока она на карауле, Пока в ее бедную грудь Сажают за пулею пулю, Пока в человеке огнем Безумствует жажда раздора? Дом ходит сейчас ходуном! Не от перестрелки от ссоры. В нем плач, перебранки в сердцах. Бранящихся только лишь двое. Пылающий ярко очаг Их свел голова с головою. На той стороне очага Хевсурка с детьми, а по эту Хевсур, и управа строга, А мука его без просвета.

Муж

Будь проклято время, что ты Мне стала женою и Гирей. До приступа той слепоты Мне не было равного в мире. Ты сделала, глупая тварь, Что стал я похож на уро да. Могу ль я и ныне, как встарь, Ходить, не стыдясь небосвода? О, знать бы о средстве каком Вернуть себе прежнюю ясность! Быть лучше скалы черепком, Чем жить для того, чтоб угаснуть. Причина всему мой потвор. Для вас я пред богом лукавил. И дети мне в тягость с тех пор, Что стал я идти против правил. Какой же веревкой завью Я скорбь о здоровье и чести?

Жена

Вали со своей на мою! Насильно ль с тобою мы вместе? Кто Мзие пройти не давал? Кто жалобил рано и поздно: "Люблю! Не полюбишь пропал"? Кто плакал несчетно и слезно? Кто братьев честил средь села? Кто ночью творил им бесчинья? Тогда я как сахар была, Так как же я стала полынью? Зачем на детей клевета? Откуда на бога хуленье? Жениться и за ворота, А нас на судьбы изволенье? Моя ли вина, что себе Ты кажешься хуже, чем раньше?

Муж

Твоя! Ты, как ветер в трубе, Гудела, мытаря и клянча: "Детей моих губит мороз", Как бы схоронив их, ты выла. У Бердии дров целый воз. Очаг раскалился от пыла>. Ты ставила мне в образец Любого глупца-тунеядца И не разбирала словец, Чтоб всласть надо мной насмеяться. Ты в жажде достатка пекла Пирог с ядовитой приправой, И вот, в довершение зла, Я сам пропитался отравой. Обман городя на обман, Я ради какого-то черта Рубил за платаном платан, Как жулик последнего сорта. Стыдом перед ними томим И жалости к стонущим кленам, Я стал притворяться глухим И их языку не ученым. Нечуткий, не то что, как встарь, Я жаждал бесчувствия камня, Но ты, ненасытная тварь, И тут отдохнуть не дала мне. Бывало, кто тура убьет, Ты издали слюнки глотала. Мне жаль твоих слез и забот, Ты ж о сыновьях причитала: "Не выйдет мужей из бедняг, Ращенных без мяса, на постном". О, лучше б при этих словах Ты сделалась прахом погостным. Я начал ходить на зверье, Чтоб вы от свежины жирели. Но было мне в муку твое С детьми за едою веселье. О, если б в минуту одну Разверзлась земля подо мною! Утраченного не верну Уже никакою ценою.

Жена

Не знаю, в какой ты беде, Что полон тоски и заботы. Все рубят дрова, и нигде Грехом не считают охоты.

Муж

Где взять это все тебе в толк, Болтушка, пустая с рожденья, Постигшая в жизни не долг, А средство к самоуслажденью! Ты скажешь. и то не беда, Что все мне на свете постыло И нету меня ни следа Бывалого знанья и силы? Ты скажешь не должен мертвец О собственной ведать кончине И жизни презренной конец Оплакать в последней кручине? Найди мне другую судьбу, Что горем с моей бы сравнилась. Покойникам лучше в гробу: Не чувствовать высшая милость. Чем миру служить я могу? Земля предо мной, как немая. Я вижу цветы на лугу, Но их уже не понимаю. Готовности их вопреки, Уж не говорят мне поляны. Но это еще пустяки, Есть и поважнее изъяны. Останусь ли с вами я тут, Спущусь ли в ущелье какое, Гроша за меня не дадут, Я связки соломы не стою. А хуже всего, что стране Помочь не смогу я в несчастье. Управиться по старине Теперь не в моей уже власти. Зачем не погаснула в срок Звезда моя в небе? Доселе Враги и за свой-то порог Охоты ступать не имели. Разве дай они невзначай, Что сталось с грозой их вчерашней, И завтра же ринутся в край И в прах превратят наши башни. До этого не доведу, Хоть это б нас ввергло в пучину. Пусть сам я погибну в аду, А родину в бездну незрину. А то как на вас мне смотреть, Господне как славить мне имя? Позор мне и ныне, и впредь Пред мертвыми и пред живыми. Как хлеб есть, как воду мне пить, Даренья земли благодатной, Когда я за всех, может быть, Должник перед ней неоплатный? Сказал так и вышел во двор, И, руки скрестивши, при виде Отвсюду открывшихся гор, Заплакал в тоске и обиде.

VII

Уж сухо. Потоки лощин В движении неугомонном. Все меньше в ущельях лавин, В паденье подобных драконам. Был дождь и закапал листы Холодными каплями пара, И кажутся в поле цветы Глазами царицы Тамары. Чрез пропасть привет пиримзе И путникам, только что мимо Вдоль по перевальной стезе Спустившимся вниз невредимо. Гора эта в крапинках стад, Как в родинках тело красотки. Зима не вернется назад. Все рады весне, как находке. Но много и горя кругом. Иного в беде и заметим, Зато не смекнем о другом И знать не узнаем о третьем. А в селах хлопот невпроед: Тревога, смятенье, событья. "Проведайте, где змееед! Найдете, на сходку зовите. Идет ополченье кистин. Мост через Аргун разобрали. Все драться должны, как один, И не допустить его дале. Как море, бушует народ, Большая кругом подготовка. Где ствол оружейный блеснет, Где шашки старинная ковка. Давно уж хевсурская рать Противника вспять не бросала. Давно не бросалась топтать Отбитого штурмом завала. Воинственная молодежь Рассвета никак не дождется В мечтах про одно и про то ж — Кто вражья убьет полководца. Он руку ему отсечет И голову напрочь отрубит. Все в области наперечет Прославят его и полюбят. Почтят его кубком вина, К которому свечи прилепят, А имя на все времена Украсят почтенье и трепет. Уж женщины в башнях с детьми И там, разрываясь от спеха, Готовят для членов семьи Провизию в сумках из меха.

VIII

Смеркается. Сажей покрыт Мрак заночевавших ущелий, Так тих и печален их вид, Как будто они заболели. Грустит под обрывом овраг. Арагва, что понизу скачет, И та, как и камни, в слезах. Мне ясно, о чем они плачут. Призывы бессонных гонцов Разносятся в воздухе горном: "Кого не дочтем средь бойцов, Да сгинет со всем своим корнем". Нигде не заметно костра, Пастушьей не слышно свирелки. Все втащено в дом со двора До самой последней иголки. Все в села скорей убрались И в башнях крутых схоронились, Куда-нибудь в тайную близь Коровушек спрятав, кормилиц. Дрожащего света намек Мерцает в Хахматской часовне Сквозь ясеня крайний сучок. От свеч на ограде светло в ней. Огонь, как на смертном одре, Все дышит слабей и раздельней. Лишь двое хевсур на дворе, А то ни души у молельни, Один из них руку отвел. Кровь на руку каплет с железа — В ногах у них жертвенный вол. Он только что, верно, зарезан. Бердия — хевисбери Подай тебе, Миндия, бог По силе, с какою ты просишь, По жару молитв и тревог, С которыми в жертву приносишь. Будь славен, доколе твой меч Хевсур ограждает селенья. Ты всех побеждал: не изречь Креста к тебе благоволенья. Что столько быков перевел? Поди, это будет десятый, Какие грехи, богомол, Страшат тебя дальней расплатой? Для жертвы довольно быка. А ты, значит, просишь без меры. Прости меня бог, старика, Коль сбрякнул я что против веры.