Поэмы

IV

Пусть врагов твоих постигнет, А друзей твоих минует Горе, бывшее со мною, Жизнь мою сгубивший день! Я лицо омыл слезами, И душа моя тоскует. Я не знал, что был священным Мной застреленный олень! Каждый год плодятся звери, Счета нет в лесах оленям. Горько видеть, что наказан Я несправедливо был! Думал я, что бог сужденьем И рассудком совершенен; Что же он меня замучил, Душу мне испепелил? Я раскаивался горько В преступленье перед богом, Хоть меня никто убийцей И злодеем не считал. Я пять лет ружья не трогал, И в раскаянье глубоком Яне только крупной дичи Червяка не убивал. Но не вымолил пощады, Вижу все напрасно было! ни мои теперь и ночи Горем до краев полны. Сыновей моих сначала Смерть внезапная сразила, А потом копал могилу Я для дочки и жены. Все равно теперь и сам я В список грешников записан! Так чего же мне бояться И каких несчастий ждать? Я хочу с ружьем заветным По лесам пройти тенистым, о безумия хочу я След олений уни дать!.. Я пойду в густые рощи, Где от гор упали тени, Чтобы радовались люди, Чтобы шла молва кругом. "Вновь вчера Торгвай — охотник Застрелил самца оленя Пусть поделится он с нами И лопаткой и седлом…"

1886 Перевод В. Державина

Алуда Кетелаури

(из хевсурской жизни)

1

В Шатиль ворвался верховой, Кричит: Беда! "Кистины-воры Чинят на пастбище разбой И лошадей уводят в горы!" На сходке, чтимый всем селом, Алуда был Кетелаури Муж справедливый и притом Хевсур, отважный по натуре. Немало кистов без руки Оставил он на поле боя. У труса разве есть враги? Их много только у героя. Теперь они средь бела дня Его похитили коня И гонят весь табун к высотам Через Архотский перевал, Чтоб конь ногами потоптал Луга, поросшие осотом. Алуда, слыша эту речь, Отбил кремень, проверил пули И наточил свой верный меч Благословенный свой франгули, Чтобы клинок не оплошал, Эфес попробовал ладонью… И вот рассвет. И сокол скал Летит за кистами в погоню. Встречая солнечный восход, Индейка горная поет, Собаки дремлют возле стада. В горах приметив след копыт, Алуда по следам летит. А вот и те, которых надо! Галгайцу-вору одному Плохая выдалась минута: Послав заряд вослед ему, С коня свалил его Алуда. Скатился книзу головой Злодей, застигнутый зарядом, Но не сробел кистин второй И за ружье схватился рядом. И грянул гром средь тишины, И сорвалась плита в ущелье, И на Алуду с вышины Осколки пули полетели. "Не ранен ты, неверный пес?" — Галгаец закричал сердито. "Промазал ты, неверный пес, — Гуданский- Крест моя защита". И снова пламя пронеслось В кистина выпалил Алуда. "Что, получил, неверный пес?" — "Ой, не бреши, я цел покуда" — "Ты цел? А шапку ты забыл?" "Эге, Муцал, не зазнавайся, Ведь я насквозь ее пробил! Спалило волосы, признайся!" "Высок, бедняга, твой прицел, Ты череп пулей не зад ел" И грянуло ружье Муцала, И у хевсура на боку, На радость меткому стрелку, Пороховницу разорвало. "Ужель ты цел, неверный пес?" Опять кричит Муцал сердито. "Как видишь цел, неверный пес, — Гуданский Крест моя защита. Гуданский Крест заступник мой, Он укрепил мою десницу. Не думай, что окончен бой, Коль ты пробил пороховницу. Теперь, уж коль на то пошло, Не должен я в долгу остаться!" И пуля просвистела зло И раздробила грудь галгайца. "Ну, каково, неверный пес?" — Вскричал Алуда, торжествуя. "Пробил ты грудь, неверный пес, Теперь недолго проживу я. О горе! Середь бела дня Досталась жизнь моя Алуде. Убил он брата и меня, И это ль божье правосудье!" Но не желает умирать Муцал, и струйку черной крови Травой пытается зажать, Держа оружье наготове. Собрав всё мужество свое, Стреляет он врагу навстречу, И снова промах, и ружье Бросает он с такою речью: "Владей же им, неверный пес, Ему не место у другого" Едва он это произнес, Как на устах застыло слово. Но чудо! мрачен и понур, Не смотрит на ружье хевсур И слезы медленные точит, И хоть добыча дорога, Неустрашимого врага Обезоружить он не хочет. Ружье с насечкой дорогой Кладет, на труп, залитый кровью, Влагает в руку меч стальной, Кинжал приладив к изголовью. Заветам древним вопреки, Не рубит правой он руки; Грехом не хочет оскверниться. И шепчет трупу он: "Муцал, Ты как герой в сраженьи пал, Была крепка твоя десница! Пускай она истлеет в прах, Покоясь на могучем теле, Чтобы не радовался враг, Прибив ее в своем ущелье. Хорошую ты мать имел, Коль от нее таким родился!" Кистина буркой он одел, Покрыл щитом и удалился.

2

Блеснуло солнце с высоты, Исчез туман, пропали тени. Как дэвы, горные хребты Прижались к небу в отдаленья. Крыла могучие открыв, Поднялся ястреб не друг птичий, Вслед за орлом пронесся гриф, За даровой спеша добычей. Десятки туров в ледниках Рассыпались. На их рогах Господня милость опочила. В овраге ворон-людоед, Почуяв пред собой обед, Кричит пронзительно-уныло: "Погиб Муцал, любимец гор, Глаза я выклюю герою!" И крылья хищник распростер Над неподвижной головою. Еще в Шатиль не долетал Луч восходящего светила, Природа выступами скал Всё небо там загородила. Алуда едет сам не свой, Спешит домой над горной кручен Лицо его покрыто мглой, Из сердца медленно плыву щей. К седлу прицеплена, висит Десница младшего кистина, Меч хорасанский, знаменит, Покрыт чеканкою старинной. Алуда едет возле скал, Где башня высится Имеды. Зимой грохочет здесь обвал, Чиня бесчисленные беды; Здесь летом пули в стену бьют, Потоки гор бегут к жилищу И гриф, безжалостен и лют, Парит, высматривая пищу. Но нерушима в сердце гор Имеды башня вековая, И вражьи руки до сих пор Висят на ней, под солнцем тая. Напрасно беспощадный змей Подножье башни подгрызает, Сего дня ливень бьет по ней, А завтра солнце засияет. Что ж делать? В схватках боевых Немало юношей лихих Здесь распростилось с головами. Не раз ардотский злобный вал Потоки крови принимал И клокотал под берегами. Кому вражда всего милей, Кто сеет бедствия повсюду, Тот должен в хижине своей Людскую кровь собрать в запруду. Пусть он ее из кубка пьет, И в хлебе ест, и, словно в храме, Хвалу святыне воз дает, Крестясь кровавыми руками. И пусть он, радостный жених, Гостей на свадьбу приглашает, Пускай за стол сажает их И в луже крови ублажает. И пусть постель постелет в ней, И пусть возляжет в пей с женою, И народит себе детей, И наслаждается семьею. И пусть он мертвым ляжет тут В свою кровавую гробницу… Коль ты убил тебя убьют, Род не простит тебя, убийцу! Гудит Шатиль. На кровли хат Хевсурки высыпали роем. Выходит с родичами брат, Чтоб поздороваться с героем. Узнать о новостях спешит Народ, собравшись отовсюду. "Хвала тебе, лихой джигит!", Толпа приветствует Алуду. Вот выступает пред толпой Старик по имени Ушиша, И говорит ему герой, Расспросы первые услыша: истинами чуть свет Отправился через отроги И, заприметив свежий след, По краткой их нагнал дороге. Их было двое. Одного Сразил я быстро иноверца, Муцал же, бог спаси его, Имел железо вместо сердца. — "Что мелешь? Место ли в раю Неверной басурманской твари?" — "Ушиша, доблесть я хвалю, Ее не купишь на базаре! Три раза бил в меня Муцал, Три раза выстрелил в него я, И третья пуля наповал Сразила славного героя. Но рану он заткнул травой И в исступленья беспримерном, Теряя силы, чуть живой, Меня ругал он псом неверным. Эх, лишь себя считаем мы Людьми, достойными спасенья, А басурманам, детям тьмы, Пророчим адские мученья. Всё, что твердим мы невпопад, Сыны господни лучше знают. Едваль всю правду говорят Те, кто о боге вспоминают. И понял я, что отрубить Десницу храбрую негоже, Убудет слава, может быть, Но голос сердца мне дороже". В ответ кислее диких слив Мгновенно сделались хевсуры И, злобу в сердце затаив, Сказали, пасмурны и хмуры: "Уж лучше мертвым в землю лечь, Чем врать тебе про эти страсти! Ну что ж, сними, пожалуй, меч, Брось бабам вместо ткацкой снасти. Отдай и щит им заодно, Чтоб подбивать основу ткани; И пистолет немудрено Им превратить в веретено, Коль ты покинул поле брани. Ты убежал от кистов, пес! Ты бабой стал! Убил Муцала, А что ж десницу не привез? Зачем тебя в погоню гнало?" И повернулись все спиной К Алуде, полные презренья, И поднялись к себе домой, И опустело всё селенье. Стоит Алуда одинок, Насмешкой злобною уколот. Впервые нынче, видит бог, Его корит и стар и молод. За спину свой закинув щит, В селенье Миндия въезжает. Весь в медной сбруе, конь храпит, Клинок насечкою сверкает. За многолетнюю борьбу Герой прикончил двадцать кистов, И конь его, с луной на лбу, Был, как олень, в бою неистов. Встречает Миндию село, Алуду лает словом бранным. Нахмурил Миндия чело И возразил односельчанам: "Брехать из вас умеет всяк, Чтобы напакостить герою. Пусть так же быстро сгинет враг, Как я вам истину открою. Не посчитаю я за труд Слетать на место поединка. Недаром мне известна тут Любая горная тропинка. Обратно ждите вы, меня, Едва закатятся Плеяды" И тронул Миндия коня, И вихрем прянул из ограды.

3

Стемнело. Плачет лоно вод, Покрылся мраком небосвод. Пора сиять вечерним звездам, Пора росе упасть в траву И мертвым душам наяву Блуждать и плакать над погостом. Вот дэвы из расселин скал Выходят сумрачны и хмуры. Поужинав чем бог послал, Ко сну готовятся хевсуры. "Алуда, съел бы хоть кусок", Алуду молят мать с сестрою. "Не голоден я, видит бог, Не, знаю, что стряслось со мною. Вчера приснилось мне, что я На тризне был, и чье-то тело Лежало тут же, и семья Вокруг покойника сидела. Готовые идти в поход, Хевсуры плакали при входе. Я с ними был и в свой черед Рыдал, как принято в народе. Уж было время выступать, В друг призрак мертвого Муцала Вложил мне в пальцы рукоять Про долговатого кинжала. Стальной кольчугою одет, Стоял кистин со мною рядом, И на груди был виден след, Моим оставленный зарядом. Сухою заткнутый травой, Кровоточил он и дымился, Но как скала стоял герой, И ни единою слезой Взор храбреца не увлажнился. "Алуда, он проговорил, Еще живу я против воли. Ударь кинжалом что есть сил, Чтоб не ходил я к людям боле. Добей меня, чтоб я ушел Из этой жизни безотрадной, Чтоб были люди ваших сел Враждою сыты беспощадной". Я сел за стол едва дыша, Мне оправ даться было нечем. И кто-то дал мне не спеша Похлебки с мясом человечьим. И в ужасе я начал есть, А в миске клокотала пена, И из нее то там, то здесь Торчали руки и колена. "Ешь! — кто-то крикнул надо мной. Что ты дрожишь при виде трупа? Чтоб сытым гость ушел домой, Прибавьте-ка Алуде супа" И снова ел из миски я, Давился чьими-то усами… Измучил этот сон меня, Весь день стоит перед глазами".

4

Порозовели гребни скал, Туман сгустился на отроге. Село проснулось. Засновал Народ досужий по дороге. Витая в небе голубом, Взлетели грифы за добычей, Но как ни бьют они крылом, На небе след не виден птичий. Кто через речку вброд спешит, Поит коня у водопоя? "Вернулся Миндия!" — кричит Народ, приветствуя героя. "О чем узнал на этот раз?" — С расспросом лезут пустомели. "Эх молоды вы! Кровь у вас Еще кипит и бродит в теле. Пока рассудок не в чести И верховодит вами сердце, Готовы голову снести С любого вы единоверца. Однако богатырский нрав Не прихоть вам и не причуда. Поистине Алуда прав, Клянусь я богом, прав Алуда! Не верите? Вот вам рука В бою убитого кистина. Не распускайте ж языка Про тех, чья совесть неповинна". И, приподнявшись на коне, Он руку подает Алуде: "Возьми, прибей ее к стене, Чтоб на нее смотрели люди". "Я сам бы мог ее отсечь, Но мне ненадобна десница. Не подойдет она на меч, На щит она не пригодится. Не выйдешь с нею на покос, Не сделаешь крючок для сена… Напрасно ты ее привез, Итак в крови я по колено. Коль в бога веруешь, молю, Возьми обратно кисть героя, С тех пор как он погиб в бою, Навек лишился я покоя. К чему, хевсуры, вам галдеть? Зачем вам злиться на Алуду? Сражаться буду я, но впредь Бесчестить мертвых я не буду". — "Нет, будешь! С дедовских времен Десницы рубим мы кистинам!" — "Увы, хевсуры, плох закон, Грехом отмеченный старинным!"

5

Настали праздники. Село Спешит к молельне благочинно. Чтобы от сердца отлегло, Усердно молится община. Немало женщин и мужчин Пришло с быком или с бараном, Чтоб принял жертву властелин Заступник их на поле бранном. Кто с затуманенным челом Подходит молча к хевисбери? Клинок сверкает серебром, Бычок стоит у самой двери. "Скажи, Алуда, за кого Приносишь жертву ты сегодня? Спросил с порога своего Служитель капища господня. Наш властелин Гуданский Крест — Велик и силен над селеньем, И все рабы его окрест Сильны его благоволеньем. Хевсуров любит властелин, Поверь, средь них не ты один Угоден праведному небу. Кому ж ты хочешь честь воздать?" И, обнажив кинжал, читать Он собирается дидэбу. "Я эту жертву приношу За некрещеного Мунала. Благослови ее, прошу, Чтоб честь героя не страдала. Исполни, Бердия, обряд, Бычка я, видишь, не жалею, Чтоб не попал галгаец в аду Подобно вору и злодею" "Что? Ты неверного почтить Желаешь как христианина? Иль ты рехнулся, может быть, Прикончив этого кистина? Бывало, дед и прадед твой Гордились каждою победой. Побойся господа, герой, Наветам дьявольским не следуй! Как, не пойму я, сорвалось Из уст твоих такое слово? Впервые разве довелось Убить тебе кистина злого? Стыдись! Над башнею твоей Десницы их висят от века. Ты можешь мост через ручей Сложить из них для человека. Что толковать нам про быка! Ты и козленка-сосунка Не заколол за эти годы, И вдруг, извольте, славословь Тебе собачью эту кровь Из трижды проклятой породы! Пусть небо наземь упадет, Пусть вся земля испепелится, Когда, несчастный сумасброд, За киста буду я молиться" В испуге Бердия затих, Затрясся в страхе у порога… "Не отвергай меня, старик, Коль ты взаправду веришь в бога! Я — раб Гуданского Креста, Хевсур я, преданный святыне, И мы с тобою неспроста Принадлежим к одной общине". — "Напрасно треплешь языком, В беспутной речи мало толку!" Алуда вспыхнул и лицом Мгновенно стал подобен волку. И выхватил он франкский меч, И сталь на солнце засверкала, И голова бычачья с плеч Перед молельнею упала. И молит господа герой. Не засчитай во грех, владыка, Что жертву собственной рукой Заклал тебе я, горемыка. Не посчитай за лютый грех Святую жертву за Муцала, Он был в бою отважней всех, Таких героев нынче мало" И, ощетинившись в ответ, Народу крикнул хевисбери. "Смотрите, люди, ваш сосед Уже не думает о вере! Рукой он собственной заклал Быка за подлого кистина! Неужто думает бахвал, Что пощадит его община? Сомкнитесь около меня, Сыны хевсурские! Покуда Не пустим в дело мы огня, Не образумится Алуда. Пойдем размечем, разнесем Его жилище! Пусть отныне, Изобличенный всем селом, Он ищет крова на чужбине. Гоните прочь его ребят, Жену, достойную проклятья! Пускай в Гудани завопят Его двоюродные братья! Громите башню наглеца, Сжигайте все запасы хлеба! Пусть наши радует сердца Огонь, поднявшийся до неба. Его баранов и овец Возьмите в общее владенье. Да проклянет его творец! Он не достоин сожаленью". И стали сумрачны, как ночь, Вокруг собравшиеся люди, И даже Миндия помочь Не в силах бедному Алуде. Скрестил он руки, строг и хмур, Едва удерживая слезы, А из толпы шальных хевсур Уже посыпались угрозы. Ревет толпа, пьяным-пьяна, И лязг мечей подобен буре, И побледневший как стена, Ударов ждет Кетелаури. И в этот миг перед толпой Мальчишек высыпала стая, Сухой отрубленной рукой Перед собою потрясая. "Привет вам, мужи! Добрый час! Сказал один из них учтиво. Я кисть врага достал для вас, В награду дайте ковшик пива. Огромный ворон, друг могил, Ее к утесу уносил, Я выстрелил в него из лука, И ранен был в крыло злодей, И уронил он из когтей Свою добычу возле луга. Хевсуры, Миндия сказал, Вот та кистинская десница, Из-за которой стар и мал Сегодня ропщет и грозится. Ее Алуде я принес, Но он не взял ее, бедняга, И я тогда же под откос Швырнул ее на дно оврага". — "Нам песьи лапы не нужны! — Воскликнул Бердия, пылая. — Мы не питомцы сатаны, Хевсуры мы, владельцы края!" И вновь десницу под откос Швырнул собаке на съеденье, Но не берет подачки пес, Сидит и воет в отдаленье. "Смотрите, Бердия твердит, Весь ощетинивiаись от злости, Народ недаром говорит, Что пес не жрет собачьей кости"[ И руку киста на крючке Мальчишки целый день таскают…

б

Бушует вьюга. Вдалеке Ущелья снегом засыпает. Шумя и воя, с голых скал В овраг срывается обвал, В снегу тропинка потонула, И синий лед и белый снег Сковали лоно горных рек, И не слыхать речного гула. Кому там жизнь не дорога? Кто там бредет навстречу бедам? Шагает путник сквозь снега, И пятеро плетутся следом. Завыли волки за бугром… Рыдает женщина: "Беда мне! Где наш очаг? Где отчий дом? Теперь там ворон бьет крылом И камня больше нет на камне". Алуду умоляет мать: "Постой, сынок, я ослабела, Уж не под силу мне шагать, Жена твоя отстала Лела. Совсем ребята извелись, Заледенели, видно, ноги… Куда, забравшись в эту высь, Бредем в снегу мы, без дороги? Неужто твой не нужен труд Хевсурам нашего селенья? Где мы найдем теперь приют? Получим где успокоенье? Куда б мы только ни пришли, Нас обольют потоком брани, И никогда родной земли Мы не увидим в наказанье. Теперь-то вижу я сама, Как трудно с родиной расстаться! Сошла от горя я с ума, Пора в могилу собираться. Тьма в сердце прянула столбом, Дрожат, не двигаются ноги. Где ты, могильный отчий холм, Родные горные отроги?" "Довольно, бабы, причитать! — Алуда отвечал сурово. — Иди вослед за мною, мать, Пути не видно здесь иного. Не накликайте гнев Креста, О людях не судите худо" И на родимые места Один лишь раз взглянул Алуда: "Прощай, прощай, родимый дом, Прощай, моя охота турья, Где солнце мне светило днем, Где по ночам стонала буря! Прощай, мой Крест, мой властелин, Податель силы и отваги!" И путники среди теснин Исчезли в холоде и мраке. Оцепенели гребни скал, Там ветер крылья распластал, И за уступом перевала, Где след метелью занесен, Как отдаленный робкий стон, Рыданье женщины пропало. И за уступом перевала, Где след метелью занесен, Как отдаленный робкий стон, Рыданье женщины пропало.

1889 Перевод К Заболоцкого

Гоготур и Апшина

(Старинный рассказ)

I

Во всем роду Миндодаури, Как говорят в селенье Бло, Один Апшина, полон дури, Худое выбрал ремесло. Он грабит не друга и друга, И, словно ханская казна, Его разбойничья лачуга Добром захваченным полна. Но нам известно и другое: Сильней Апшины — Гоготур, Чуть только двинет он рукою, — На землю падает хевсур. Однажды, полон восхищенья, Изволил царь о нем сказать: "Мой Гоготур в пылу сраженья Сильней, чем тысячная рать. Его десница из булата, А сердце кованая медь. Любого может супостата Он усмирить и одолеть. Он сотни раз проверен мною. Как ангел смерти величав, Толпу врагов перед собою В смятенье гонит этот пшав. Так ветер гонит вдаль солому, Так ураган несет ладью… Должно бить, служат удалому Святые ангелы в бою". Не раз просил его владыка Собой украсить царский двор, Но своенравный горемыка Не захотел покинуть гор. "О царь, — твердит он, жизнь в долине Не для меня. Подумай сам, Какая выгода дружине, Коль я спущусь в долину к вам? Когда меня не овевает Прохладный горный ветерок, Моя душа изнемогает И не могу я, видит бог, Ни пить, ни есть… Томясь от скуки, Брожу я в мире сам не свой. Нет, мне не вынести разлуки С моей родимой стороной!" Одно тревожит Гоготура: Уж в продолжение двух лет Оружью пшава и хевсура Работы подходящей нет. Но он и дома не без дела, Он землю пашет день-деньской, Ворчит: "Война так бейся смело, А нет размахивай косой. Великий грех для земле дела Ходить с оружьем на разбой". И мало, что ему неведом Обычай зверский грабежа, Чтоб поругался он с соседом, Не помнит ни одна душа. Бывало, старую чинару На плечи взвалит и несет, Иль за деревней Копча пару Оленей вдруг подстережет. Домой лишь к вечеру вернется, Присядет возле очага, Покурит трубку, а взгрустнется Пандури снимет с косяка, Зальется песней удалою, Да так, что вздрогнет потолок, А коль притопнет вдруг ногою Земля уходит из-под ног.

II

Известно, женскую натуру Не ставят издавна ни в грош: Что ни приспичит бабе сдуру, Хоть вынь ей, глупой, да положь! Ито ей надо, и другое, И как ты с нею ни хорош, Болтает, на дает покоя, А что болтает не поймешь. О славе мужа возмечтает, Ей все другое — трын-трава! Пусть грабит он и убивает, Она одна во всем права. Пусть он и кстати и некстати Своим ору дует мечом, Лишь только б шелковые платья Ей доставались нипочем. Пристала баба к Гоготуру: "На черта силища тебе, Когда, бездельничая сдуру, Всегда покорен ты судьбе? Зачем тебе твое дреколье, К чему тебе твой франкский меч? Смотри, он рвется на раздолье, Чтоб головы летели с плеч, А ты ни с места. Поневоле Слезами должен он истечь. Коль ты и вправду молодчина, Ударь кого-нибудь мечом! Хоть оборви башку с кистина, Но возвратись с его добром. Болтают люди: у Апшины Весь конь украшен серебром". "О чем ты мне толкуешь, баба? — Сердито отвечает муж. — Мозги ворочаются слабо, Иль от безделья мелешь чушь? Мне жизнь бы вмиг осточертела, Когда б я ел чужой кусок, И не твое, болтунья, дело Судить-рядить про мой клинок. Чесала б лучше шерсть, дуреха. Носки вязала б для ребят. Махать мечом тогда неплохо, Когда нагрянет супостат. Еще не кликнул царь могучий: "К оружью, славный мой народ! Пускай из Пшавии дремучей Выходят воины в поход, Пусть Гоготур, подобно туче, Их в бой за родину ведет!" Нет! Видно, время не приспело Мой меч из ножен вырвать вон: Рубить врагов он может смело, Но для друзей не страшен он. Когда грозили басурмане И шли с оружием на нас, Я гнал их войско с поля брани, Как стадо туров гонит барс. Я семь мечей до рукоятки Иссек в боях, кинжал восьмой. Коль ты не ведьма в бабьем платье, Скажи, к чему упрек мне твой?" "Да я к тому клоню, несчастный, Что не кормилец ты семье. Что пользы дому, коль опасный Твой враг в позоре и ярме? Подумаешь! А что с собою Принес с войны ты, кроме ран? Кичиться славою одною Не сладко, если пуст карман!" И в огорчении великом Поднялся витязь, полный сил, И подпоясав чоху лыком, Свой меч на пояс прицепил. Огромный, тяжкий, словно древо. С женой он спорить перестал, На спину щит закинул слева, Кремневый справа самопал, Итак сказал: Довольно брани! Поеду я на мир взглянуть. Быть может, и твои желанья Исполню я когда-нибудь! И усмехнувшись на прощанье, Пустился витязь в дальний путь.

III

Была весна. Цвели фиалки. Надев весенний свой убор. Цветами покрывались балки И зеленели склоны гор. Последний стаял снег в лощинах. Расселись птицы по кустам. Самец-олень, рога раскинув, К зеленым тянется листам. Мир под весенним покрывалом Глядит спросонок в глубь реки, Где мчит Арагва вал за валом, Вздымая камни на куски. Сочится влага вниз по скалам, В верховьях тают ледники. У камня древнего Копалы, С глубокой думой на челе, Пшав, наподобие обвала, В своем качается седле. Навстречу доблестному мужу, Веселой песнею звеня, Какой-то всадник гонит Лурджу — Голубоватого коня. Привыкший к крови и победам, Нарядной чохою покрыт, Летит гулякой он отпетым, Лишь пыль летит из-под копыт. Увидел витязя Апшина И усмехнулся, удивлен, И наскочил на исполина, И грубо выругался он, И меч его блеснул старинный, Рукою дерзкой обнажен. Разбойник рвется в бой опасный, Как подобает удальцу: "Сдавай оружье, пшав несчастный, Оно бродяге не к лицу! Ну, что глядишь, беды не чуя? Зовут Апшиною меня! Живей, не то скажу мечу я: — А ну-ка, сбрось его с коня!" И захотелось Гоготуру Узнать поближе молодца. "Взмолюсь-ка, думает, хевсуру, Прикинусь, будто я — овца. Пойдет ли он на преступленье, Или беднягу пощадит? Неужто в нашем он селенье Не по заслугам знаменит?" "Да что ты, братец? Да за что же? Сказал он вслух. — Ведь я не пес! Я человек, как ты, и тоже Я не в навозной куче рос. Коль и взаправду ты Апшина, Побойся бога, удалец! Ведь без меча я не мужчина, Ведь без оружья мне конец. Как снова сяду на коня я, Как посмотрю на солнце я? "Не муж ты — тряпка ты дрянная!" Родная скажет мне семья. Неужто я не лучше тряпки? Молю тебя, воитель скал, Не заставляй ходить без шапки, Чтоб из девался стар и мал. Ты человек великой славы, Ия не враг тебе, герой. Коли избавишь от расправы, Навеки раб я буду твой!" "Не время мне, болтать с тобою, Снимай оружье с дюжих плеч! Должно быть, редкостного боя Твое ружье и дорог меч. Уже семь дней, как никого я Не мог в ущелье подстеречь. Снимай ружье без промедленья, Не то заставлю жрать песок, И поплывешь ты по теченью, Как пень, обрушенный в поток!" Снял Гоготур свой меч старинный, И щит, и верный самопал. И поравнялся он с Апшиной, И неожиданно сказал: "Итак, гоняясь за добычей, Ты предаешься грабежу? Стой, негодяй! За твой обычай Тебе я череп размозжу" И злоба в сердце Гоготура Неистовая поднялась, И он сорвал с седла хевсура, Избил его и бросил в грязь. Лежит грабитель на дороге, Позеленевший, чуть живой, Хотел бы встать, да руки, ноги Скрутил противник бичевой. Скрутил и молвит: Если сдуру Тебя терпели до сих нор. Ты захотел и Гоготуру На шею сесть, проклятый вор? Ты не хотел послушать пшава, Тебе расправа нипочем, За это я имею право Теперь владеть твоим мечом. Твой конь мне также пригодится, Не откажусь и от коня, Ему ль служить у нечестивца? Пусть лучше служит у меняя. Весь почернев, лежит Апшина, Горит от злобы и стыда. Бормочет: "Что за чертовщина. Откуда эта мне беда? Ты с виду, витязь, словно туша, И неуклюж, и неудал. Но как я доблестного мужа В твоем обличье не узнал? Тебя зовут непобедимым, И впрямь ты крепок, словно тур. Хотел бы я, чтоб побратимом Ты был мне, славный Гоготур! Хоть стыдно мне, но заклинаю Мои доспехи возврати, А нет — так я предпочитаю С твоим кинжалом спать в груди". "Ага, теперь ты стал умнее, Теперь-то ты увидел сам, Куда ведут твои затеи И каково сносить их нам! Что может быть на свете хуже. Чем потерять свой добрый меч? Коль отдал муж свое оружье, Ему осталось в землю лечь! Забыл ты господа, Апшина! Мы оба в Грузии живем. Так как же смеешь ты, детина, Обезоруживать грузина, Когда враги кишат кругом? Зачем, бессовестный бродяга, Ты всюду рыщешь, словно вор, Как черноухая собака. Чужой обнюхиваешь двор? Ты голоден? Скажи об этом, Я дам баранины бедро! А ты мошенником отпетым Чужое копишь серебро! Махать мечом тебе охота? Ты нарожон желаешь лезть? Найдется и тебе работа Врагов у нас немало есть! Когда их сотня устремится. Чтобы стереть тебя в песок, И утомится вдруг десница. И переломится клинок, Но ты другой клинок достанешь И, налетая на отряд, Врагов рубить не перестанешь, Весь потный с головы до пят, Тогда скажу я, что достоин Носить ты меч, что ты герой. А коль не так, какой ты воин? Ты хуже бабы, милый мой! У тех, кого ты мог доныне Громить и грабить без стыда, Отваги нету и в помине, Им биться с витязем беда. Ходить бы им за бабой следом, Да пресмыкаться у крылец! Жаль, что доселе был неведом Тебе удалый молодец. Нет, мне не впрок твое оружье, Ходившее кривым путем, У Гоготура меч не хуже, Кинжалов, ружей полон дом. Вставай, Апшина, бог с тобою, Бери оружье и коня! Но помни. хвастаясь собою, Не забывай и про меня. Будь мне свидетелем Копала, Ты в честь Хахматского Креста Все то, что здесь с тобою стало, Откроешь людям дочиста!" И развязав Апшине руки, Беднягу поднял Гоготур, И встал Апшина, полон муки, И так сказал он, слаб и хмур: "Считал столпом непобедимым Себя я, глупый, но теперь Сидеть мне дома нелюдимом И нос не высунуть за дверь! Давай друг друга мы обнимем, Я полюбил тебя, поверь!" И обнял витязя Апшина. Поцеловался с удальцом, И тотчас вынул из хурджина Бурдюк, наполненный вином. Враги под старою чинарой Расположились на привал. Апшина, рог наполнив старый, Такую здравицу сказал: "Живи, могучий пшав, доколе С небес спускается роса, Пока под солнцем зреет поле, Пока качаются леса! Покуда куль базарной соли Не принесет нам муравей. Пусть Крест Лашарский в сей юдоли Хранит тебя рукой своей" И слово здравицы ответной Сказал Апшине Гоготур: "Пусть и тебя тропой заветной Ведут святыни, мой хевсур! Чуждайся, витязь, святотатства, Простись навеки с грабежом И пусть отныне наше братство Цветет и крепнет с каждым днем" И серебра с ножон кинжала Апшина в водку наскоблил, И каждый, как друзьям пристало. Свой рог охотно осушил. В довольстве, дружбе и веселье, Как дети матери одной, Они друг другу песни спели, Обычай справив вековой, И, напоив коней в ущелье, К себе отправились домой.

IV

Еще далеко до рассвета, Хоть глаз коли от темноты. Могильным саваном одеты, Томятся шримс хребты, Они и посредине лета Стоят, закованные в льды. Одни лишь туры там гуляют Над крутизною диких скал, Да из ущелья завывает Хевсурской речки мутный вал. Вот на окраине селенья, Подъехав, кто-то стукнул в дверь: "Жена, вставай без промедленья, Не время нежиться теперь. За бабью глупость ты отныне Крестом Хахматским проклята, Ты не чета теперь Апшине, Как месяц солнцу не чета. Прими неистовую Лурджу. Возьми мой панцирь и клинок, Отдай их доблестному мужу, Кто первым вступит на порог. Пусть он, мечом моим владея, Получит даром и коня. Ты слышишь, что сказал тебе я? Зачем не смотришь на меня? Уж не ездок я в чистом поле, Теперь я бедный домосед, И от несчастной этой доли Спасенья мне на свете нет" Прошло три месяца. С постели Больной Апшина не встает. Забыв про удаль и веселье, Вздыхает он и слезы льет. Он раны сердца удалого Не залечил, не рассказав, Как лиходея-пустослова Смирил в бою могучий пшав. Во всем признался он общине, Он ничего не утаил, И пред святынею отныне Смиренно голову склонил.