Похитители пауков

– Ага... А я кое-что про Бияша узнал. Здоровенный он, оказывается, парень. То есть, не парень,а... мутант. Бьет всех без разбору, и людей и смертоносцев.

– И когда ты успел... Все слышишь, все знаешь...

Девушка прекратила массаж, повернулась и отошла. Ну что за черствое существо этот степняк? Она ради него только что, не дрогнув, зарубила двух человек, спасла его от какого-то задуманного ими ужаса, а он? Как ни в чем ни бывало выслушал произнесенную спасительницей чушь, что она совсем уже не человек - и успокоился! Готов теперь преспокойно рассуждать о каком-то полулегендарном чудовище Бияше, делиться с ней свежими сказками... Просто бросил ей упрек в жестокости, получил глупый ответ, на который сам же набивался - и все в порядке! Так в ком же не осталось ничего человеческого, кто способен рассуждать о пустяках, не успев вытереть кровь с лица? Впрочем, Эль ее, наверное, даже и не замечает, эту кровь, он степной воин... Или наоборот, это и есть человеческие черты характера, которых лишена Элоиз? Пауки добрее... Они способны не только слышать, но и чувствовать. И не убивают друг друга. И уж никогда восьмилапым не придет в голову пожирать сородичей, как хотели эти двое! Элоиз припомнилась юность, Анза... Тогда она еще не знала и того, что пауки способны есть людей. Как же она, глупая, кричала на Анзу, узнав про это! А он, бедняга, стирал девчонке память, чтоб ей легче было жить...

Сзади ей на плечо положили руку и девушка, взвизгнув, отпрыгнула, по выработанной за последее время привычке выхватывая меч. Эль, снова непонятно почему чувствовавший себя виноватым и подошедший испросить прощения, испуганно отскочил.

– Я ничего такого... Я... Прости меня, ладно? Я что-то не так сделал...

– Ну что ты, - неожиданно для охотника сменив гнев на милость, обняла охотника Элоиз.
– Что ты, дурачок... Просто я очень устала. Нужно было подольше задержаться в Монастыре, придти в себя после всех этих Подземелй... Ты помнишь Анзу?

– Конечно, - Эль подумал, что с девушкой и правда не все ладно. Как же можно забыть паука, погибшего спасая спутников, тем более что произошло это каких-то пару десятков дней назад.

– Ты не жалеешь, что повстречал тогда нас? Жил бы себе тихо, бродил с племенем по Степи, охотился на гигантских Гусениц, степных Королев, а? Не жалеешь, это действительно так?

– Нет, действительно не жалею...
– Эль хорошо помнил, что их с братом Класом приключения начались даже раньше, чем они познакомились с лесным человеком Питти, а девушку и паука повстречали уже потом, но решил про это не вспоминать.
– Как же я буду жалеть, если я до сих пор не забыл, как мы... Ну на Праднике Гусеицы, помнишь?

– Помню, - улыбнулась девушка и фыркнула.
– Да уж, перед всем племенем... А куда у вас в Степи спрячешься-то? Так тебе тогда понравилоось, да? Ты запомнил?

– Я этого никогда не забуду!
– твердо ответил степняк.
– Мне никогда не было так хорошо. Вот в Песчаных Пещерах, говорят, бывают муж и жена, это когда одна женщина спаривается только с одним мужчиной. Все время с одним, на каждом празднике.

– Да что ты говоришь?
– деланно округлила глаза Элоиз.
– Только с одним? Да как же ей не надоедает?

– Да вот так... это обычай...
– загрустил, видя такую иронию, охотник.
– И если бы у вас в Городе был такой обычай, я бы попросил тебя стать моей женой.

– А я бы согласилась?
– все с таким же видом поинтересовалась девушка.

– Не знаю... Наверное, нет...
– совсем потерялся степняк, не зная уже, зачем все это говорит.
– Но просто... Просто мне бы никогда не надоело все время спариваться с тобой.

– Это какое-то гадкое слово!
– возмутилась Элоиз.
– Раньше я его терпела, а теперь оно мне не нравится! Скажи как-нибудь иначе!

– Иначе? По-другому, да? А как?
– Эль всерьез задумался. Ни Ма, ни кто-либо еще из женщин племени никогда на это слово не жаловались.
– Ну, давай я скажу "обниматься".

– Ты бы еще сказал "пихаться"...
– фыркнула девушка и тряхнула волосами.
– Что мы тут стоим, возле этих... Пойдем? Только ты думай, думай!

Они пошли по бесконечной Степи, без совещания взяв курс на северо-восток, с каждым шагом чуть-чуть, но приближаясь к цели своего опасного путешествия. А потом им предстоит, быть может, еще более опасная дорога назад... Эль постарался отогнать эти мысли и попробовал сосредоточиться на поиске нового слова. "Сжиматься", "кататься"... Не то. "Сосаться"? Совсем как-то глупо. Неожиданно Элоиз остановилась и посмотрела ему в глаза.

– А в вашем племени говорили "любить"?

– Ну конечно... Только это как-то не так... Я вот Класа люблю, он мой брат, и малыша Стэфи тоже... А тебя я как-то не так люблю.

– Ну тогда люби... Как-то не так... Зануда.

Элоиз легла на спину. Урагана как будто и не было никогда, сверху во все стороны простиралась казавшаяся вечной голубизна. Эль осторожно сел рядом и погладил ее большую, совсем не степную грудь - неумело, словно потрепал по макушке ребенка. Девушка вздохнула и притянула охотника к себе. Поцелуй, сладкий, и даже острый от запаха чужой крови, исходившего от обоих, и в то же время странно неглубокий. Элоиз вспомнила, что первый раз в жизни собирается заняться любовью без Анзы, который всегда входил накануне в ее сознание. Иногда он сам выбирал партнера, так было и в давнишнем случае с Элем, но это не имело никакого значения, потому что девушка искренне любила указанного исходящим из самого ее сердца сигналом смертоносца.

Эль содрал свою растерзанную набедренную повязку, едва не упал, запутавшись в ней. Девушка подавила зародившийся смех. Кажется, он и в самом деле влюблен в нее, этот нудный веснушчатый коротышка, с детства сохнущий на безжалостном степном солнце. Что ж, если поразмыслить, он заслужил гораздо большее... Нужно будет подобрать ему жену-степнячку, если только им удастся вернуться из Города. Элоиз мягко повалила мужчину на траву и приняла губами его слабое естество. Что же сделали Степь и смертоносцы с этими людьми? За жизнь здесь они как будто платят своими телами. Бедный... Бедный, но свободный. Крупные, всегда готовые к любви городские мужчины по сути своей рабы, и оставались рабами даже в постели. Им бы в голову не пришло вот так валяться на траве, раскинув в стороны острые колени, позволяя любимой женщине натирать на языке мозоли, чтобы привести их члены в более-менее достойное состояние! Но почему-то услужливость и постоянная готовность городских самцов нравились ей еще меньше...

Наконец усилия Элоиз были вознаграждены и охотник, почувствовав новые силы, беспокойно заерзал, намекая на смену позиции. Что ж, почему бы и нет? Девушка снова перевернулась на спину, позволяя Элю насладиться всей роскошью ее тела. В Степи таких нет, степнячки такие же худые, как и их мужчины, да и грудь у них до родов мало чем отличается от мужской. Жесткая трава колола голую, обожженную спину, не щадя и ее продолжения, но Элоиз это не раздражало. Голая Степь, посреди которой лежат два грязных голых человека... Что сказали бы про это в городе? Врядли они назвади бы это любовью...

Элоиз попробовала разобраться в своих чувствах и снова едва не рассмеялась. Эль, где-то там, ниже, принял ее содрогание за страсть и задвигался живее. Да, действиетельно, наверное это и есть любовь. Та, которая к брату, к ребенку... Как хорошо, что ему приятно. И - все. Неожиданно для самой себя девушка вспомнила Питти, долговязого лесного шамана, самолюбивого и хвастливого до крайности, любителя покомандовать. На редкость противный мужик. Но если бы сейчас сверху оказался он, то... Элоиз впервые почувствовала острое желание, но именно в этот момент Эль вышел из нее. Слишком поздно. Трава невыносимо защекотала и девушка резко села, едва не отбросив выжимающего последние капли наслаждения охотника.

– Ты что?
– тут же испугался тот.
– Тебе нехорошо? Или хорошо?

Глядя в его перепуганные глаза, девушка испытала стыд. Ну как такому скажешь, что без помощи Анзы она не успела даже как следует возбудиться? Это в Городе приятно ошарашить такими словами битый час старавшегося молодчика, да еще и не без удовольствия солгать, здесь - совсем другое дело. Самое главное, что бедняга ни в чем не виноват. Просто прежде всю любовь для Элоиз делал Анза, а не многочисленные глупые самцы. Понимал ли мертоносец, кем на самом деле был для своей воспитанницы? Врядли. Уж она-то точно поняла только теперь. Теперь, когда поздно.