Пока нормально

– Какие-то они туповатые, – сказал Джеймс Рассел.

– Ага, – сказал я.

Но не мог отвести от них глаз.

А музыка внизу играла – нежно.

– У них такой вид, как будто они даже плавать не умеют, – сказал он.

А музыка играла – упоительно.

* * *

Во вторник после школы я сразу побежал домой, чтобы пораньше сделать уроки. Накануне позвонила миссис Догерти и спросила, смогу ли я выкроить для них сегодняшний вечер, так что вечером я должен был идти читать младшим Догерти – мы как раз дошли до места, где паучиха собирается умереть и поросенку надо забрать яички, которые она отложила. Знаю, это звучит глупо. Но мне было там не так уж плохо. В общем, я должен был до ухода успеть сделать все свои уроки, особенно по математике: миссис Верн уже исключила из нашей группы по Алгебре Повышенной Сложности двоих учеников за то, что они не успевали решать вовремя все задачи, и я совсем не хотел оказаться номером три.

Но в среду я снова пошел домой к Джеймсу Расселу. Лил дождь, и мы как следует вымокли – и Отис Боттом тоже, потому что он живет всего в паре кварталов от Джеймса. Между прочим, у отца Отиса Боттома работа такая, что о ней можно рассказывать кому хочешь: он доктор, и как раз поэтому его дом стоит в другом районе города, а не в том, где наша Дыра. Я так думаю, что если вы доктор или флейтист филармонического оркестра, то зарабатываете вы прилично.

У Джеймса Рассела мы навестили Большеклювых Тупиков, как старых друзей. Потом поиграли на третьем этаже в блиц-шахматы – я в них не силен, но он старался не разносить меня слишком быстро. А еще у него там висит шикарная доска для дротиков, и я только разок-другой промазал и угодил в стену вместо мишени. А после мы стали играть в нормальные шахматы, и тут я сопротивлялся получше, но он все равно победил. И все это время мистер Рассел играл внизу Копленда, а наши тупые тупики бултыхались в воде, нежно и упоительно.

В четверг я надолго задержался после уроков, чтобы помочь тренеру Риду до конца заполнить Президентские таблицы по физподготовке.

– Спасибо, – сказал он, когда подписал последнюю.

Я встал и хотел уйти.

– Свитек, – сказал он.

– Что?

– Как твой брат?

Удивились?

– Глаза у него получше, – сказал я.

– Я не об этом.

– Понятно. Сны все равно снятся.

Тренер Рид посмотрел на меня, пожевал нижнюю губу.

– Иди домой, – сказал он. – И спасибо за помощь с таблицами.

Тут Вилохвостые Качурки слетелись чуть-чуть ближе.

– А вам тоже снятся? – спросил я.

Тренер Рид посмотрел вниз. Потом взял теннисный мячик и стал вертеть его в руке.

Прошло много времени.

– Там был мальчишка, меньше тебя.

Вертит мяч.

– И старик, и девушка. Наверное, сестра того мальчишки. Не знаю.

Вертит.

– Они каждую ночь приходят.

– У Лукаса примерно то же самое, – сказал я.

Он покачал головой.

– Не знаю. Вряд ли как эти трое.

– Может, они хотят, чтобы вы что-нибудь сделали, – сказал я.

Он перестал вертеть мячик.

– Хотят, чтобы вы кому-нибудь помогли.

Он посмотрел на меня.

– Может быть, – сказал он.

Вот что я имею в виду, когда говорю, что Вилохвостые Качурки кружат и кружат друг около друга, пока наконец не встретятся.

* * *

В субботу снова была метель.

Просто блеск.

Не успел я выйти из дому, как уже намело восемь дюймов снегу, и если вы думаете, что он был легкий и пушистый, то вы ошибаетесь. Я выглянул из окошка спальни и сказал Лукасу – он уже делал свои упражнения рядом с кроватью: «Через два шага промокну до коленей», – а он ответил: «Мне это не грозит!»

Знаю. Вы можете решить, что он снова стал таким же, как раньше. Но если бы вы там были, то увидели бы, что он сказал это с улыбкой.

А я, между прочим, и правда через два шага промок до коленей. И если бы снег не перестал, и не вышло солнце, и небо над вершинами гор не поголубело, я запросто мог бы на все плюнуть и вернуться домой. Но я не плюнул. Как обычно, выпил в «Спайсерс дели» горячего шоколаду и взялся за санки, и миссис Мейсон уже ждала меня с горячим молоком, и я его одолел. У мистера Лефлера разболталась дверца шкафа, а на лестнице в подвал надо было сменить лампочку, а у книжной полки треснуло стекло и я должен был вынуть его очень-очень осторожно: сам он не мог, потому что у него руки слишком дрожат.

Миссис Догерти проследила, чтобы манная каша к моему приходу не остыла, а еще, заявила она, у нее есть для меня редкое лакомство. Это оказались бананы.

За всю историю мира бананы ни разу не были редким лакомством.

Потом я отправился к миссис Уиндермир, где – я знал – уже варился для меня кофе.

Даже если вам очень холодно и мокро, мысль о том, что где-то варится для вас черный кофе, здорово помогает.

Но пока я туда добрался, я успел промокнуть и замерзнуть как следует. До самых костей. И хотя на мне была серая вязаная шапочка мистера Лефлера – которую я надел только потому, что Лил нравилось, как я в ней выгляжу, – уши у меня все равно отваливались от холода.

Думаю, вы можете себе представить, что сказал бы Лукас, если бы я ему пожаловался. Но теперь он сказал бы это с улыбкой.

У миссис Уиндермир и правда варился кофе, и в кухне было тепло-тепло – я вошел, и меня сразу как будто одеялом накрыло. Я слышал, как миссис Уиндермир стучит на машинке, – может быть, там, под ее пальцами, Джейн Эйр сейчас влюблялась в мистера Рочестера, – так что я разложил продукты по местам, взял из шкафчика две чашки, налил туда кофе и понес к ней в кабинет. Я открыл дверь, поставил одну чашку рядом с миссис Уиндермир – видно было, как кофе сразу задрожал под стук клавиш, – а сам сел на стул и начал прихлебывать из своей. Когда она подняла на меня глаза, я уже успел выпить почти половину.

– Джейн Эйр влюбляется в мистера Рочестера, – сказала она.

Видите?

– Но я не очень понимаю, как показать это на сцене.

– Ну, – ответил я, – он мог бы сидеть за столом и рисовать что-нибудь.

– Рисовать?

– А она подходит сзади и видит, что он рисует, и ей кажется, что у него здорово получается.

– А дальше что?

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Он не может придумать, что ей ответить.

– А если он пригласит ее порисовать вместе?

– Это можно, – сказал я.

Миссис Уиндермир кивнула, а потом быстро повернулась к машинке и стала колошматить по клавишам. Ее руки метались над ними, как качурки на ветру.

Я стал прихлебывать кофе дальше, пока не допил его совсем. Тогда я поднялся и обошел вокруг стола – того, который был завален книгами. Он был завален ими и раньше и, наверное, всегда будет завален. Но кое-что все-таки изменилось: теперь я мог их прочитать. Не то чтобы я хотел прочитать именно эти книги, но если бы захотел, то прочитал бы, – и это было самое главное. Думаете, я вру?

Но мне трудно было себе представить, чтобы кто-нибудь захотел прочитать эти «Либретто великих опер» – сразу глаза слипаются. «Жизнь Верди» – смотришь и зеваешь. «Аку-аку» [10] – как будто кто-то чихнул. «История Старой Южной церкви в Бостоне» – прямо с ног валит. От таких книг кто угодно заснет мертвым сном, и никакой черный кофе не поможет.

Я поднял «Аку-аку» и посмотрел, что лежит под ней.

«Автобиография Аарона Копленда. Рукописное издание».

10

«Аку-аку» – книга знаменитого путешественника Тура Хейердала об острове Пасхи.