Покер

Осень шла в этом году с гнилыми листьями. Желтизна миновала это время года и осыпала старую листву коричневой и зеленой. Запах византийского нового года стал запахом тления, сырого тления умирающего хлорофилла.

Алина села на скамью перед своей калиткой. Загадка исчезновения ненужного хлама зацепила ее мозг, она не могла ни отключиться от нее, ни забыть.

Она снова встала и подошла к соседским воротам. Мастер по металлу, она, поселившаяся тут недавно, еще не видела его, но шум работы с железом слышен был почти постоянно. Он варил, пилил, заливал. Сильный прожектор горел, мигая, во дворе и ночью.

На звонок открыл невысокий седой человек. Зеленый комбинезон прикрывал более теплую одежду. Сомнительной чистоты берет смешно примостился на макушке. Длинные седые волосы, серые, лохмами, как у киношной бабы яги, свисали до плеч. Нет, даже длиннее.

Он и не подумал завязать их в хвост, или как-то собрать. Седая щетина опушила дряблые щеки. Острый нос, такой же, как и глаза, нацелились на Алину. Очки усиливали точность настройки.

В руках у него было ведро с замесом цемента. Пустое. Из-под замеса.

– Я ваша соседка, Алина. Вы ночью не слышали шум? Случайно не видели кого-нибудь?

– Что-то случилось? – по-еврейски, вопросом на вопрос ответил седовласый.

– Я распилила пианино.

Откровенно констатировала Алина. Она сказала это тихо, стараясь не смотреть в глаза очкарику. Звучало как диагноз. Она и сама вдруг ощутила ненормальность своего поступка. Пианино не пилят. А что с ним делают?

– И? – резко выдохнул он.

– Пропало.

– Так оно ведь вам не нужно было, раз вы его распилили.

– Да. Но странно. Почему? Зачем? Непонятно. Бомжи, дрова, но дрова рядом лежали.

– А вы давно тут?

Вопросы сыпались из трудяги как из рога.

– С месяц.

– А прежние куда делись? Вы их родственница?

– Нет.

– Хотите зайти, попить чая? – что-то в хитрых глазах волосатика показалось ей настораживающим. Он так смотрел, как будто знал все. И не только куда делось ее пианино.

Сосед молча посмотрел и двинулся от калитки в глубину двора. Ведро он поставил у ворот.

Весь двор был завален железом. Решетки, столбы, прутья. Большой бак со следами бетонного раствора был пуст. Видимо, то ведро было последним из этого замеса. Небольшой навес вмещал текущую работу. Сарай, полуразвалившийся, некрашеный, с трубой кирпичной печки призывно распахнул чуть покосившуюся дверь. У самого забора, в дальнем углу полыхал костер.

Он уверенно вошел внутрь, не оглядываясь и не делая приглашающих знаков. Вдоль стен были полки с инструментами. Среди топоров, пил, гвоздей и шурупов, непонятных для Алины приборов и прибамбасов, – агрегатов для сварки, стоял раскрытый ноутбук. Он работал. Экран светился голубоватым светом, на фронтальной странице были новости мэйла.

– Люди совершают иногда странные поступки. Но очень редко. В основном все очень просто. В 90% действий людей – мотивация поступков настолько тупа, что это делает уровень эволюционного развития людей идентичным уровню дворовых собак – пожрать, потрахаться, спрятаться, с****ить кость.

Алина застыла от такой отповеди. Ничего себе!

– Вы…

Она хотела что-то сказать, но не стала. Сама по себе ситуация вдруг предстала совсем в другом свете.

Сумасшедшая ищет сумасшедших.

Сумасшедшая дура, распилившая вдруг пианино, с чего, зачем, – ищет воров, которые украли распиленное в щепки пианино, с чего – зачем?

Он щелкнул по кнопке электрического чайника. Пододвинул табурет.

Зачем он привел её?

– Даже в детективах, если вы читаете эту литературу, мотивация преступлений не поднимается выше типа того – «Илья Степанов задумался. Он понимал, что сегодня Светлана дома одна, потому что Сергей попался на удочку и уехал в несуществующую командировку. Наконец-то он сможет получить то, что хотел! Его руки затряслись, и он нервно полез за сигаретами». Вы читали такое?

– А потом расписывается на трех страницах как он её… ээ… отымел, но она выжила и вызвала ментов. Да читала когда-то.

– Врага убили. Муж вернулся. Миру Мир, – подхватил сосед, и внезапно улыбнулся. – Я Игорь, – вдруг вспомнил он как его зовут. – Значит, вы распилили пианину?

Он достал с полки две чашки. Положил в них по пакетику липтона. Аккуратно налил кипяток. Чашки были разные. Одна с изображением мадонны, тускло поблескивала перламутром. Он взял ее себе. Вторую, – с копией гогеновских подсолнухов, – поставил перед Алиной. Сахарница была заварочной кружкой, китайской, с драконами. Он глотнул чая. Глаза забегали по столу в поисках сладкого. Он достал целлофановые пакеты с карамелью и вафлями. Алина тоже не могла пить чай без чего-то вприкуску. Пусть это даже был и кусочек сахара.

– Ну да, – повторил Игорь, – распиленное пианино. Творческое начало должно быть расчленено. Это тенденция последних лет. Тенденция конца света. Процент сумасшедших неуклонно растет. Люди едят людей. Теперь – это уже семейная норма.

Женщина не знала, что сказать. Вот как она выглядит в глаза других. Оправдываться она не собиралась. Распилила и распилила.

– Вы такой умный, – это было все, что она смогла выдавить из себя.

– Я не умный. Раб своих привычек и слабостей. Признаю это эври дэй. Перманентно. Минорно.

– Но кто все–таки мог украсть? Может бандиты? Бандиты!? – с надеждой в голосе повернулась к Игорю Алина. Она сидела спиной к окну и не видела, как солнце освещало оранжевые стволы сосен, привнося нужную гамму красок в эту гниющую осень.

– На хрена нужны тупонегативные персонажи?

– Ну а кто тогда? Кто?!

– Сумасшедший настройщик роялей. Весь в бинтах. Сосед.

Он снова сделал глоток, взял вафлю.

– Китайцы их стырили, чтобы сдать как цветные металлы. Или, опять же бомжи, или алкаш-сосед.

Алина снова посмотрела на свой чай. Заварка распускала цвет как дым. Пакетик можно было вытаскивать.

Все это она слышала у магазина. Напрасно она сюда пришла. Теперь придется разговаривать. Слушать. Всякий бред.

– Обломки рояля забрал себе студент, который собирал деньги на эксперимент по вивисекции над самим собой.

Игорь рассмеялся. Видимо, это была шутка.

– Вдруг бандиты?

Алине ничего не приходило в голову. Происшествие вывело, выбило ее из колеи настолько сильно, что существование этого пианино в ее домике стало несравнимо с его отсутствием.