Покидая мир

Возлюбленный, ради которого ты писала свою научную работу, погибает рядом с побережьем… а потом ты снимаешь домик на берегу, чтобы доработать рукопись той самой научной работы и превратить ее в книгу.

Боже, почему все мы, как каторжные, тащим на себе свое бремя? Почему не можем освободиться от этой тяжкой обузы, зачем позволяем ей управлять собой и воздействовать на всю дальнейшую жизнь?

Ответов на подобные вопросы у меня не было. Я просто продолжала работать. Я не выходила на контакт с внешним миром и не получала никаких сигналов извне, если не считать новостей по радио. Сведя существование к необходимому минимуму, можно, оказывается, сделать его вполне сносным и даже приятным, особенно если стараешься больше не подставляться.

Один раз, однако, чувство вины все же вынудило заставило меня позвонить матери. Разговор я начала с сенсационной новости о своем уходе из «Фридом Мьючуал». Ее реакция была классической:

— Твоего отца это бы огорчило. Ему так хотелось бы, чтобы ты нашла в себе силы измениться.

Как обычно, я промолчала, подавив раздражение, а потом просто стала рассказывать, как и чем занимаюсь в Мартинике.

— Надеюсь, это помогает тебе заполнить время, дорогая, — заметила мама. — Ты ведь пришлешь экземпляр к нам в библиотеку, когда книгу опубликуют?

— Не сомневайся, мам.

Молчание. Потом:

— Я кое за что сержусь на тебя, Джейн. Очень сержусь.

— За что это?

— К нам в библиотеку заходили два джентльмена из ФБР, спрашивали меня. Твоего отца необоснованно обвиняют в каких-то финансовых махинациях…

— Необоснованно? — переспросила я потрясенно.

— Не делай вид, что подозреваешь его. Твой отец — блестящий бизнесмен.

— Мой отец — мошенник.

— Так ты поверила всему, что тебе рассказали фэбээровцы?

— Откуда ты знаешь, что…

— Агент Эймс сообщил, что с тобой беседовали и что ты рассказала им все, что знала о делах отца.

— А знала я немного, прямо скажем.

— Все равно, ты с ними сотрудничала.

— Это ФБР, мама. Я хочу сказать, когда человек обманывает даже собственных друзей… да еще и меня выставил на десять тысяч долларов…

— Слушать этого не желаю.

— Конечно не желаешь. Это было бы слишком болезненно, черт побери, — признать правду. Потому что это означало бы признать…

— Я кладу трубку.

— Папина нечестность стоила мне места.

— Уж не порицаешь ли ты его за…

— Порицаю его! Порицаю! Тебе что, фэбээрровцы ничего не сказали?

— Они много чего наговорили, но это полуправда… и спросили, не связывался ли он со мной. Кажется, сейчас он вынужден скрываться, и все из-за тебя…

Тут я вырубила телефон. И сделала то единственное, что помогало мне справиться с ненавистью и злобой на весь мир. Я села за работу.

В последующие четыре дня я удлинила себе рабочий день до восьми часов, беспощадно перекраивая текст и неуклонно продвигаясь к концу.

Я изо всех сил пыталась сосредоточиться на деле, но, как ни старалась стереть образ отца, он безжалостно изводил меня, ежеминутно маяча перед моим мысленным взором. С тех пор как он скрылся, я постоянно задавала себе вопрос: где он может быть? Живет под чужим именем, нежится на каком-нибудь южноамериканском побережье? Или изменил внешность, раздобыл уругвайский паспорт, нашел какую-нибудь двадцатилетнюю puta [49] и прячется вместе с ней? А может, вернулся в Штаты — с поддельным номером социального страхования — и затаился, затерялся в каком-нибудь шумном городе?

49

Puta( исп.) — шлюха, потаскуха.

Как хотелось мне искоренить все мысли, все воспоминания о нем. Но разве возможно «ампутировать» родителя, хоть бы даже и самого скверного? Вы можете научиться мириться со всевозможными психологическими проблемами, полученными от родителей в наследство, но отделаться от них окончательно и бесповоротно просто невозможно. Они — как въевшееся, несмываемое пятно, которое не сходит, сколько ни стирай.

У злости, впрочем, есть одно достоинство — она придает нам сил и заставляет двигаться дальше. Так что восьмичасовые рабочие дни стали десятичасовыми, а еще я неожиданно для себя стала работать и по ночам, потому что бессонница поднимала меня с постели уже в три утра. До конца недели мне удавалось проспать ночью не больше пяти часов. Теперь, за исключением двух прогулок по пляжу и вылазок в магазин за продуктами, я все время посвящала работе над книгой.

Книга была закончена в шесть вечера в третье воскресенье. Напечатав последнюю фразу, я еще несколько минут ошеломленно пялилась на экран ноутбука, думая: «Столько трудов, а ведь никогда не напечатают, тем более в твердой обложке».

Наутро, после завтрака и неизменной вылазки на рассвете к океану, я села в машину и выехала в Галифакс. Первым пунктом в моем маршруте было интернет-кафе на Спринг-Гарденроуд. Мой электронный почтовый ящик был почти пуст. Записка в три строки от матери: « Надеюсь, ты перестала на меня дуться. Ты слишком чувствительна, выходишь из себя от любого моего словечка. Жду звонка…» Как бы не так, пусть ждет. Еще письмо — утешительная весть от Дуайта Хэйла: « По моим сведениям, Бюро более не намерено опрашивать вас о работе во „Фридом Мьючуал“, так что вы можете возвращаться домой, как только захотите» . Короткий привет от Кристи: « Что за таинственное исчезновение? Буду благодарна, если черкнешь пару слов о том, где ты и все ли в порядке». И следующее сообщение из Гарвардского бюро по трудоустройству:

Уважаемая мисс Говард!

Мы уведомлены о том, что недавно вы возобновили свою регистрацию у нас в качестве кандидата на должность университетского преподавателя. Просим в ближайшее время связаться с нами по телефону, поскольку на кафедре английского языка и литературы в Государственном университете Новой Англии неожиданно освободилась вакансия.

Искренне ваша,

Маргарет Нунан.

Я прикусила губу, прочитав слова «Государственный университет Новой Англии» — это было третьеразрядное учебное заведение, куда родители запихивали двоечников, которые лоботрясничали в школе и/или собирались заниматься тем же самым в колледже. Но… мне предлагали место. Несмотря на счет в банке, я убеждала себя, что нуждаюсь в работе, потому и отправила неделей раньше письмецо в бюро по трудоустройству, в котором сообщала о своем возвращении на рынок рабочей силы в мире науки и педагогики. Да и могла ли я позволить себе что-то опрометчивое, как, скажем, разгульный год в Париже или путешествие автостопом в Южную Америку, когда подворачивалась вакантная ставка в небольшом университете (да еще и в Бостоне)?

Итак, серым, промозглым утром я сидела в интернет-кафе в Галифаксе, и перед моим мысленным взором разворачивалась целая программа действий, выполнять которые не следовало бы: связаться по телефону с Маргарет Нунан, возвратиться в Бостон, пройти собеседование, немедленно выйти на работу на полную ставку, а в свободное время есть себя поедом за то, что позволила загнать себя в тупик.

Не звони в Гарвард,твердила я себе, сидя в том кафе в Галифаксе. Но я позвонила. И получила эту работу. А согласившись принять это предложение, подумала: Безопасность и спокойствие — приманка, ради них мы соглашаемся вести жизнь, которую вообще-то предпочли бы избегать.