Покидая мир

— А теперь, мистер Майкле, соберите вещи и выйдите вон. И хочу вас официально уведомить, что я сегодня же подам на вас рапорт куратору.

Майкле уставился на меня, широко раскрыв глаза.

— Вы не можете этого сделать, — пробормотал он, на миг будто превратившись в маленького мальчика.

— Уверяю вас, могу. Рапорт будет у декана, а вы сейчас выйдете из аудитории.

— Но если вы подадите куратору рапорт…

— Никаких «если», мистер Майкле. Считайте, что он уже подан.

Я развернулась и снова подошла к кафедре. Майкле стоял неподвижно, озираясь на свою свору в поисках поддержки. Однако все отводили глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом и будто внезапно перестав его замечать.

— Мы все ждем, пока вы выйдете, мистер Майкле, — произнесла я. — Или вы желаете, чтобы я вызвала охрану? Предупреждаю, правда, что это будет равносильно для вас временному исключению из университета.

Снова долгая пауза. Майкле вновь бросил отчаянный взгляд на своих дружков, призывая поддержать его. Но они сидели, опустив головы, и рассматривали свои парты.

— Мистер Майкле, я не собираюсь повторять. Вот выход. Воспользуйтесь им.

У Майклса лицо перекосило от гнева. Он сгреб учебники и рюкзак и выскочил вон, хлопнув за собой дверью. Я выдержала паузу, позволив тишине висеть в аудитории еще секунд пятнадцать. Затем, как можно спокойнее и мягче, спросила:

— Итак, на чем мы остановились? — И продолжила свой рассказ.

После занятия я вернулась к себе в кабинет и набрала на компьютере рапорт на имя куратора студентов, в котором подробно описала происшествие в аудитории и причину, по которой Майклсу пришлось выйти за дверь. Занесение в рапорт куратору считалось в этом университете серьезным наказанием. Я прочитала об этом в брошюрке «Устав факультета», полученной на прошлой неделе от профессора Сандерса. Там было сказано, что подобная мера применяется, «если студент грубо нарушает правила и нормы поведения в аудитории и/или своими действиями мешает учебному процессу». Прежде чем отослать рапорт, я еще раз перечитала нужный параграф и даже вставила эту цитату в текст о безобразном поведении мистера Майклса. Потом отправила рапорт по электронной почте старшему куратору Альме Керью, а копию — профессору Сандерсу. Через час после этого Сандерс постучал в дверь моего кабинета.

— Ваш первый день оказался бурным, — заметил он.

— Я не позволю студенту так откровенно хамить, профессор.

— Говорят, вы применили физическую силу.

— Это Майкле вам такое сказал?

— Нет, Майкле сказал об этом своему тренеру. А еще он сообщил тренеру, что в этом семестре попадает в рапорт куратору уже вторично, что означает временное исключение до следующей осени.

— Стало быть, как раз поспеет к началу футбольного сезона.

— Он хоккеист, Джейн. Капитан команды — и полный болван. Первый рапорт на него написали за то, что он устроил фейерверк в туалете общежития для девушек. Просто шикарно.

— К слову, я не применяла к нему физического насилия.

— Но ударили кулаком по его парте.

— Это правда. Я это сделала, пытаясь привлечь к себе его внимание, поскольку он упорно отказывался меня замечать, даже когда…

— Да, я слышал об этом от одного из своих информаторов в классе.

— Не знала, что нахожусь под наблюдением, профессор.

— Радуйтесь, что это так. Мой источник защищает вас, подтверждая, что Майкле заслужил исключение.

— А имя у вашего источника есть?

— Уж не думаете ли вы, что я стану выдавать своих информаторов? Могу лишь сказать, что на нее…

Ага, значит, это« она».

— …произвел глубокое впечатление отпор, который вы дали этому хаму. Майкле из тех олухов, которые прут напролом и добиваются своего благодаря тому, что умеют запугивать. Вы его раскусили, не поддались на провокацию, и с этим я вас поздравляю. Однако все не так просто, и у нас возникла проблема. Майкле не просто капитан хоккейной команды, он к тому же «ключевой игрок, на котором держится все нападение» — я цитирую его тренера. В ближайшие выходные им предстоит важная игра с командой Массачусетского университета. Если мы дадим ход вашему рапорту, парня неизбежно отстранят от игр до конца семестра. Другими словами, он не сможет принять участия в субботней игре. И если из-за этого Новая Англия проиграет чемпионат…

— На меня будут смотреть как на врага рода человеческого.

— Вот именно, и на кафедру английского тоже посыплются кары. Если верить заядлым болельщикам из числа доверенных лиц, от этой игры якобы зависит, выиграет ли наш университет некий кубок, за который я не дал бы и ломаного гроша. Но проигрыш может обойтись кафедре очень дорого и стать палкой, которой нас отдубасят, отказав в дополнительном финансировании на следующий год.

— Значит, вы хотите, чтобы я отозвала свой рапорт.

— Нет, этого хочу не я. Этого хотят куратор студентов, заведующий кафедры физического воспитания, бухгалтерия и президент университета. Меня это волнует лишь постольку, поскольку затрагивает интересы моей — нашей — кафедры.

— Если я откажусь…

— Я не прошу вас идти на уступки. Но смею предположить, что и ваше собственное положение в университете станет довольно шатким. Тем не менее я не могу повлиять на ваше решение, могу лишь заметить, и совершенно честно: я предпочел бы, чтобы на сей раз вы все же помиловали нашего идиота.

— Пусть Майкле извинится передо мной, — сказала я, — в письменном виде.

— Уверен, что это осуществимо.

— Еще мне нужна какая-то гарантия, что подобное не повторится.

— Тоже не проблема. Я несказанно благодарен вам, Джейн. Ваше решение избавляет меня от чудовищных затруднений.

Извинение прибыло на следующее утро — записка, торопливо и небрежно нацарапанная на половине тетрадного листа такими каракулями, будто Майкле хотел подчеркнуть, что ему претит просить у меня прощения. Почерк — как курица лапой — был нарочито неразборчив, но я все же сумела расшифровать текст:

Уважаемая профессор Говард!

Я извиняюсь за свое грубое поведение вчера на занятии.

Это больше не повторится, идет?

Внизу стояла его подпись. Мне хотелось добежать до профессора Сандерса, швырнуть записку ему на стол и продемонстрировать, что бывает, если безнаказанно спускать проступки хамам и вахлакам. Но потом решила наплевать на все и забыть.

На другой день занятие, посвященное американскому модернизму, прошло без осложнений, мы разбирали «Заметки к созданию высшей формы вымысла» Стивенса, сосредоточившись на строчках: «Ты должен стать невеждою опять / И видеть солнце вновь невежественным взором, / Чтоб в образе его егопрозреть».

— Стивенс сосредоточил свое внимание на этом, самом американском из верований, — говорила я, — на вере в обновление. Здесь, правда, он несколько смягчает эту идею осознанием того, что тем, какмы смотрим на вещи, определяется то, какимимы их видим. Или, возможно, он хочет сказать нам, что единственный способ убежать от реальности — это попытаться заново, по-новому увидеть и воспринять то, что мы видим перед собой изо дня в день.