Покидая мир

А если кто-то в библиотеке вдруг проявит интерес к моему прошлому…

Но никого в библиотеке мое прошлое не заинтересовало. Наоборот, все мои новые коллеги оказались дружелюбными, но весьма сдержанными, никто не делал попыток сблизиться. Они явно старались выказать мне свое расположение, но в то же время я замечала, что они обращаются со мной бережно, как с хрупкой фарфоровой куклой, которая может разбиться от неосторожного прикосновения. После экскурсии по библиотеке, проведенной миссис Вудс, меня передали с рук на руки жилистой, сурового вида женщине, по имени Бэбс Милфорд, заведующей сектором каталогов.

— Мы решили, учитывая ваше образование и опыт, что вы способны на большее, чем простое перекладывание книг с полки на полку. Поэтому вас определили ко мне. Люди, как правило, считают, что каталоги — это скучища. Но я не из их числа — и надеюсь, что вам эта работа тоже понравится.

Бэбс была уроженкой канадских прерий. Она выросла на небольшой ферме близ Саскатуна. Резкий, прокуренный голос (при каждом удобном случае она устремлялась на улицу подымить) и язвительные интонации, как мне показалось, довольно точно отражали ее отношение к жизни. Ей было основательно за пятьдесят — вдова, две взрослые дочери жили в Торонто и, насколько я могла судить, не поддерживали близких отношений с матерью. Бэбс почти не рассказывала о себе, сведения просачивались лишь изредка, как случайные капли влаги, выступающие на бетонной балке. Все же она упомянула как-то, что брак ее был не слишком удачным, а внезапная смерть мужа от инфаркта шесть лет назад наступила как раз тогда, когда они решили развестись.

Об этом Бэбс поведала мне лишь после того, как мы проработали бок о бок целых четыре месяца. Да и то не откровенничала, а бросила пару фраз как бы невзначай. Я тогда обновляла перечень всех изданий Апдайка, имевшихся в нашей библиотеке, и Бэбс спросила меня, «не тот ли это парень, что вечно пишет о неудачных браках». За ее нарочито простецкой речью скрывались глубокий ум и отличное знание книг… но она поддерживала то, что я назвала про себя «стилем канадских прерий», подразумевающим, что умничать неприлично и лучше уж притвориться наивным провинциалом, чем выставлять напоказ свой интеллект.

Когда я подтвердила, что Апдайк действительно часто писал о супружеских неурядицах и разладе в семьях, Бэбс сдержанно улыбнулась:

— Наверное, мне стоит его почитать, может, пойму, почему мой собственный брак не заладился.

Тогда-то она и рассказала, что находилась на грани развода с мужем — «по причине его бесконечного брюзжания», — когда он скоропостижно умер прямо на дороге где-то рядом с озером Луиза, возвращаясь с рыбалки «с одним из своих угрюмых дружков».

Это оказался единственный раз, когда мне было позволено заглянуть одним глазком во внутреннюю жизнь Бэбс Милфорд, если не считать ее признания, что за два с лишним года ни одна из дочерей ни разу не заглянула к ней в гости. Обычно же во время работы мы вели ни к чему не обязывающую болтовню о том о сем. Бэбс была помешана на политике. Она постоянно просвещала меня насчет канадских политиков. Для человека, безвылазно прожившего столько лет в консервативной Альберте — штате, который позиционировал себя как «Северный Техас» Канады, — она была удивительно либеральна во всех социальных вопросах, от прав женщин (особенно в том, что касалось абортов) до легализации однополых браков и даже идеи, что следовало бы разрешить продажу некоторых легких наркотиков в государственных винных магазинах.

— Разумеется, я не кричу о своих взглядах на каждом углу, — говорила она со своими характерными, неизменно ворчливыми интонациями, — тем более что в Альберте каждый второй — либо религиозный ханжа, либо искренне разделяет взгляды Марии-Антуанетты в отношении тех членов общества, которым меньше посчастливилось в жизни.

Бэбс редко расспрашивала меня о моей жизни, зато потрудилась заказать для библиотеки мою единственную книгу, а получив, демонстрировала ее всем сотрудникам во время перерыва на кофе и даже унесла домой почитать.

— Ну вы мозговитая! — объявила она мне через несколько дней.

— Что-то я в этом не уверена, — возразила я.

— Не будь вы умницей, не поступили бы в Гарвард и не написали такую книгу. Никогда не подумывали о том, чтобы вернуться к преподаванию?

— Ни за какие коврижки.

Едва заметным кивком Бэбс дала понять, что приняла мой ответ к сведению. Только тогда мне стало окончательно ясно, что она знает…хотя с первого дня работы в библиотеке я, разумеется, понимала, что миссис Вудс сообщила каждому о моих «обстоятельствах», а сотрудники — то ли сообща, то ли поодиночке — приняли решение не затрагивать при мне тем, имеющих отношение к детям.

В Центральной библиотеке работали около пятидесяти человек, но я постоянно контактировала только с четырьмя из них. Кроме Бэбс это была Ди Монтгомери, тридцатипятилетняя женщина с сильно торчащими передними зубами, излучавшая восторг по поводу всех и вся.

Ди была библиографом-консультантом и, узнав, на какую тему я написала книгу, не поленилась сводить меня в «тайник» (на библиотекарском жаргоне так назывался зал, где хранились подшивки старой периодики и наиболее ценные книги), чтобы показать полное собрание «Мансейз мэгэзин» (журнала, публиковавшего в начале двадцатого века материалы, разоблачавшие злоупотребления монополий), первое издание «Теории праздного класса» Веблена [99] и даже несколько томиков Менкена [100] с автографами.

99

Торстейн Бунде Веблен (1857–1929) — американский экономист, публицист и социолог.

100

Генри Луис Менкен (1880–1956) — американский публицист, журналист, критик.

— Это ваш период, правильно? — просила Ди.

— Да, точно… я и не подозревала, какие сокровища у вас хранятся.

Признаюсь, я немного кривила душой. В один из первых же дней работы в библиотеке я порыскала по компьютерным каталогам и обнаружила, что здесь имеются интереснейшие источники для исследования по американскому натурализму и Эре прогрессивизма. [101] Но потом я велела себе остановиться, не проявлять слишком большого интереса к архивным материалам. Это означало бы возврат к прошлому. А возврат к прошлому означал бы…

101

Эра прогрессивизма (1900–1917) — период в истории США, для которого характерна высокая политическая активность среднего класса и социальных низов, что в результате привело к значительным реформам, как политическим, так и социальным.

— Если задумаете написать еще одну книгу, — обратилась ко мне Ди, — это вам поможет, я уверена. Да и из других библиотек Канады можно много чего повыписывать. У нас же имеется полная база данных по…

— Писание книг у меня в прошлом, — сказала я.

— Не зарекайтесь.

— Но это в самом деле так.

— Ничего не известно. Со временем, когда все… — Но тут она оборвала себя на полуслове: — О, господи, что я несу. Вечно распускаю свой идиотский длинный язык. В смысле, я ведь и не знаю вас совсем, а уже даю советы…

— Все в порядке, — сказала я. — Вы меня ничем не обидели.

— Вы уж извините. Я только хотела помочь.

— Не переживайте, все нормально.

С этого времени Ди изо всех сил старалась держаться подальше от этойтемы, зато вечно смущалась и конфузилась и честила сама себя за неадекватность.

— Наша Ди не может прожить дня без самоедства, — говорила Рут Фаулер. — Вот потому-то муж и сбежал от нее с ее же лучшей подругой. Видно, был сыт по горло, наслушался разговоров жены о том, какая она дура нескладная. Может, решил в конце концов, что она в чем-то права, и испугался. Бедняга Ди. Она настоящий ас в своем деле и, наверное, самый деликатный человек из всех, кто здесь работает. Но в том, что касается самооценки…