Покидая мир

Рут Фаулер, самая остроумная из сотрудников библиотеки, была крохотного роста, не больше пяти футов, носила круглые очки без оправы и отличалась любовью к твидовым костюмам в елочку. Временами она напоминала мне персонажа английских салонных комедий двадцатых годов — любимую тетушку какого-нибудь Себастиана, сыпавшую по ходу пьесы ироничными остротами и мудрыми словами. Рут заведовала отделом обслуживания, то есть заправляла на выдаче книг в абонементе и в читальном зале, а стало быть, определяла публичное лицо библиотеки. Кроме того, именно она занималась всеми запросами на поиск информации в фондах библиотеки, организовывала школьные посещения, дни открытых дверей, читательские конференции и другие мероприятия. А еще она была единственной из знакомых мне членов коллектива, не считая Джеральдины Вудс, о ком можно было сказать, что, по крайней мере, внешне она держится вполне непринужденно.

В разговорах наедине Рут давала волю своему острому язычку. А затронув «тему», которой все прочие в библиотеке касаться опасались, она не стала ходить вокруг да около:

— Вы, возможно, уже заметили, что я здесь выполняю роль уполномоченного по улаживанию проблем. Если у кого-то личные неурядицы или претензии к другому члену коллектива, бегут ко мне, а я все стараюсь урегулировать. Поэтому буду с вами откровенна. Мисс Вудс всех поставила в известность о гибели вашей дочурки. И дело в том, что никто не знает, как при этом себя вести, потому что… черт, все это просто ужасно… и еще потому, что люди — это же просто люди, все боятся ляпнуть что-нибудь не то и расстроить вас. Понимаете, всех нас ужасают трагедии других людей, поскольку напоминают нам о том, как хрупко все в нашей жизни. Одним словом… хочу, чтобы вы знали, что Ди в полном ужасе от той своей бестактности, когда она предложила вам подумать о написании следующей книги.

— Я ведь сказала ей, что все в порядке.

— Ну, а она прибежала с этим ко мне. Но Ди — это Ди, ваш разговор дал ей лишний повод заняться самокритикой, чему она и предается вот уже несколько дней. Это ее проблема, а я просто хотела, чтобы вы знали, почему наши держатся с вами несколько скованно. А еще хочу сказать, что в любой момент, если вдруг у вас случится такой день… или такая неделя… словом, если вы окажетеся в беспросветном мраке и будет трудно, просто позвоните мне, и я организую для вас отпуск на сколько потребуется…

— Надеюсь, это не потребуется. — Я не дала ей договорить.

— Ладно, Джейн…

— Я благодарна за предложение.

— Больше я с этим не стану приставать.

— Спасибо.

Немного подробнее Рут рассказала мне про Вернона Берна из музыкального сектора библиотеки — пожалуй, самого немногословного члена коллектива.

— По-моему, все проблемы у него начались с имени, — улыбнулась Рут. — Я хочу сказать, все зовут его Верн. Подумайте, каково это — идти по жизни с именем Верн Берн?

Верну было основательно за пятьдесят. Худощавый, невысокого роста, он всегда одевался одинаково: темно-серый пиджак, серые шерстяные брюки, темно-синий галстук и до блеска начищенные башмаки из грубой кожи. Только сорочки в мелкую клеточку вносили некоторое разнообразие в его костюм. Сегодня узор мог быть в синих тонах, а назавтра сменялся зеленым.

— Я подозреваю, что у него всего по три смены: три одинаковых пиджака, трое брюк, три пары башмаков и так далее, — рассуждала Рут. — Это так похоже на Верна. Внешность для него имеет слишком мало значения. Но стоит заговорить с ним о музыке, и все преображается.

Верн предпочитал стрижку армейского образца — короткие волосы на затылке и по бокам и идеально ухоженный ежик.

— Наверняка он пользуется гелем и самой жесткой щеткой, какая только есть в продаже, чтобы добиться такого результата, — комментировала Рут. — Мне иногда кажется, что Верн, должно быть, держит дома какую-нибудь птичку. Как было бы хорошо: она садилась бы ему на голову, на эту стерню, — составляла мужскую компанию. Видит бог, хоть какой-нибудь товарищ ему просто необходим.

О Верне было известно только то, что он закоренелый холостяк и живет один в доме, оставшемся ему от покойной матери, в ближнем пригороде Калгари.

— Он настолько замкнутый, настолько замкнутый, — говорила Рут, — что многим кажется чудаком, с серьезными тараканами в голове. Из тех типов, кому никто не доверил бы своих детей, потому что неизвестно, что у них на уме. Но я-то проработала с ним бок о бок шестнадцать лет и могу сказать — я этого парня просто обожаю. Да и то сказать — кто из нас без странностей? Просто у него они чуть больше заметны, чем у остальных.

В ведении Верна находилось собрание компакт-дисков, нот и книг по музыке, собранных на третьем этаже библиотеки, на площади около тысячи квадратных метров. Во время нашего первого знакомства, когда меня представляли сотрудникам, он крепко стиснул мою правую руку, без тени ободряющей улыбки. Потом опустил голову и уставился на носки своих сверкающих башмаков.

— Очень приятно, — пробормотал он.

Через неделю после этого я разыскивала отсутствующий том «Музыкальной энциклопедии» Гроува и вынуждена была подняться к Верну в «логово» (термин Рут). Подойдя, я увидела его, ссутулившегося над одним из CD-плееров, на которых клиенты могут послушать запись, прежде чем взять диск на несколько дней домой. Уши были закрыты парой больших наушников. Он сидел прикрыв глаза и настолько отдался в этот момент музыке, что со стороны казалось, будто он переживает некий религиозный экстаз. Заметив, что я стою рядом и наблюдаю за ним, Верн подпрыгнул на месте, словно я застала его за каким-то предосудительным занятием, и поспешно сорвал с головы наушники. Он бросил их на стол, и до меня донеслось гудение струнных, сопровождаемое мощными духовыми, — звук был очень громким.

— Извините, — забормотал Верн. — Я просто…

— Что это за произведение?

— Девятая Брукнера. Скерцо.

— То, где усилена секция медных духовых и тема «лендлера» звучит контрапунктом к безостановочному стихийному движению?

— Ммм… да… совершенно верно… — Он был удивлен, услышав мои слова. — А вы, оказывается, разбираетесь в музыке?

— Немного. Чье исполнение вы слушали?

— Гюнтер Ванд с Берлинским филармоническим. Эта запись была сделана незадолго до смерти Ванда в две тысячи втором году.

— И?..

— Что «и»?

— Вам она нравится?

— О, да, конечно. Ванд чувствует сложную архитектуру симфонии, а это… ммм… является абсолютным ключом к прочтению Брукнера. И в то же время у него присутствует капельмейстерский контроль в том, что касается ритма и темпа, и отказ от… — Внезапно Верн оборвал себя на полуслове. — Вам это действительно интересно? — недоверчиво поинтересовался он.

— Конечно. Но я вряд ли разделяю ваше мнение о том, что касается…

— В чьем же исполнении вы предпочитаете Брукнера?

— Ну… У меня-то всегда были записи Караяна. Но его трактовки, как мне сейчас видится, немного напоминают ковер с толстым ворсом — идти легко, но не хватает остроты.

Верн Берн нервно улыбнулся:

— Точно, это Караян — все шикарно, все прекрасно, но нет чувства… ммм… метафизического, я бы сказал. Слово чересчур претенциозное, конечно.

— Совсем нет, — возразила я. — Тем более с Брукнером, где метафизика — это все.