Поклонник
Шрифт:
Только потрепанные книги, стоящие ровным рядом на широком подоконнике, выбиваются из общей картины совершенства и будто намекают на присутствие человека. В основном тут классическая литература. Провожу рукой по корешкам. Одни шершавые, другие совсем гладкие на ощупь. Пальцы спотыкаются о провалы выбитых букв. Достоевский, Бронте, Толстой, Уальд.
Нахожу среди них своего любимого Булгакова. Пожелтевшая от времени книга, с изображением едущего на трамвае огромного ухмыляющегося черного кота с примусом в правой мохнатой лапе, приятно ложится мне на руку.
Мое внимание привлекают
– Ну и как, понравилось? – спрашиваю в сторону, не отрывая взгляд от обложки. Провожу по одному из пятнышек ногтем несколько раз, но ничего не происходит. Меня немного даже разочаровывает, что оно не стирается.
– Шутишь? «Мастер и Маргарита» – моя любимая книга! Я читал ее десятки раз.
– Какое забавное совпадение, – бормочу себе под нос и резко меняю тему, возвращая книгу на место. – У тебя довольно странная квартира. Тут все такое красивое, но слишком аккуратное, чуть ли не стерильное и будто, эм… неживое. Словно здесь на самом деле нет никаких жильцов, – обвожу комнату взглядом, смотрю на Карла и направляюсь к нему. – Не хочешь рассказать, почему? Или это большой и страшный секрет?
– Нет никакого секрета. Мы с отцом переехали сюда всего неделю назад, и буквально вчера вечером его отправили в срочную командировку. Какие-то важные переговоры с японцами, и, насколько я понял, он уехал заключать договор о слиянии компаний или что-то в этом роде, но я в этом не разбираюсь. У него свой бизнес, но я в это не лезу. Не интересно. Зато в ближайший месяц дома никого не будет, и я предоставлен сам себе.
– А мать? – подхожу к стойке, встаю напротив собеседника, облокачиваюсь бедром о столешницу и делаю очередной глоток густого смоляного напитка из чашки.
– Родители уже шесть лет, как в разводе, – молодой человек как-то нарочито равнодушно пожимает плечами, всем видом давая понять, что ему все равно. – Постоянно цапались, как мартовские коты за кошку, так что я не был удивлен, когда они решили разбежаться. Да и мамаша, мягко говоря, никогда не была матерью года. Потому, после их разрыва я решил остаться с отцом, и с тех пор я ее не видел. Да, честно говоря, не очень то и хочется.
– Почему? – спрашиваю, а сама не могу оторвать взгляд от очертаний и изгибов его губ. Мне чертовски хочется поцеловать их. До дрожи и пульсирующей в челюсти боли, но я перебиваю ее, закусив свою нижнюю губу почти до крови.
– Потому что ей всегда, с самого моего рождения, было на меня насрать.
– Эй, давай без ругательств! – фальшиво грожу ему пальцем и делаю последний глоток.
Густые, горячие капли кофе отдают мне последнее тепло, мягко проваливаясь вниз, становясь со мной единым целым. Чувствую себя пожирателем душ кофейных зерен. Так странно.
– Хорошо, – он кисло улыбается. – Это довольно сложно объяснить, но, если коротко, то сразу же после рождения меня отдали на воспитание няньке, а мать только и делала, что ходила по салонам красоты, магазинам да клубам. Это, знаешь
ли, не способствует укреплению отношений между матерью и ребенком. Так что, когда отец забрал меня к себе, она не сильно-то и расстроилась. По сути, ей было просто наплевать, с кем останусь я. Да, мне не шибко повезло с матерью, но от этого уже никуда не денешься. – Карл делает паузу и многозначительно смотрит на меня, сложив руки на груди. – А у тебя есть дети, Клара?«О нет! – протяжный стон проносится в моей голове. – Только не этот вопрос. Пожалуйста, только не этот вопрос». Я намеренно растягиваю паузу, в надежде, что он сменит тему. Не могу это сделать сама. Ком застревает в горле, и мешает говорить.
Отворачиваюсь, отставляя пустую чашку в сторону, затем отрываюсь от стойки и иду в глубину комнаты, где сажусь на кровать, почти утопая в ее мягкости. Опускаю лицо на ладони, чтобы скрыть соленую влагу, зарождающуюся в уголках глаз.
– Ну, так как? У тебя есть дети? – буквально кожей ощущаю его испытующий взгляд, цепляющийся за меня репейником.
– Дочь, – только и могу выговорить я осипшим голосом, поднимая голову и смотря на него через мутную пленку слез.
– Ого! Ты не говорила, что у тебя есть дети! – тут он осекается, видя мои мокрые глаза и щеки.
– Вернее… была, – пауза. Каждое слово дается с трудом. – Дочь. Ей было, как тебе сейчас… – слезы бегут все быстрее.
– Если не хочешь, можешь не говорить, – его голос вдруг наполняется тревожными нотками, но становится мягким и немного испуганным. – Поверь, я все понимаю.
Он подходит, присаживается рядом и бережно обнимает меня за плечи. Так по-дружески. Стена рушится, и меня прорывает. Слезы текут без остановки, в груди сдавливает от боли с такой силой, что нет ни рыданий, ни всхлипов. Легкие опустошены, и звукам в них просто нет места. Делаю вдох, и у меня словно все взрывается, в самом центре губчатого органа.
Все это время Карл не выпускает меня из объятий, гладит по голове и целует в макушку, едва касаясь волос и заботливо откидывая в сторону прилипшие к щекам мокрые пряди.
– Может, пришло время выговориться? – после продолжительной паузы спрашивает он, когда я немного успокаиваюсь.
– Возможно, – отвечаю, слабо пытаясь отстраниться. – У тебя есть что-то крепче кофе?
– Водка, бурбон, бренди? Или, может, еще покурить?
– Виски есть? – голос предательски дрожит.
Он согласно кивает, идет к бару, берет массивную хрустальную бутылку, открывает ее с гулким хлопком и наливает в гладкий квадратный стакан.
Часть вторая
– Это случилось полгода назад, – начинаю я, когда стакан перекочевывает ко мне. До боли нервно тяну мокрые пряди каштановых волос свободной рукой. Кажется еще немного и я вырву их вместе с кожей. Собираюсь, делаю большой глоток пряной жидкости и удивляюсь, как мягко он пьется. – В тот день, я чуть дольше задержалась на работе и вернулась домой после занятий на час позже обычного. На тот момент я работала в другой школе, совсем в другом городе, – вынужденная пауза.
Вдох. Давлю очередные слезы и заглушаю всхлип виски.