Полонянин

– Вот туда мне и надобно!

– Что же ты и сбитню не попил? – она мне вслед крикнула.

Шел я по Козарам, а сам все вспомнить пытался, где же я того лихоимца-предводителя видел?

Нет, никак не вспомнить.

Вот и церква. Сруб, в лапу сложенный, маковка по-сверх. На маковке крест. Над входом свято чудное – Иисус, такой же, как в книге Ольгиной, на кресте расчаенный. Худосочный он какой-то, одни ребра торчат. И как мог он на свои плечи все грехи людские взвалить? Видать, и вправду духом своим силен был.

Отворил я дверь и внутрь вошел. А внутри пахнет приторно, от лампады маленькой чад стоит. Нет никого. А лампада другое свято освещает. Пригляделся, а на доске закопченной Перун намалеван. На колеснице он по небушку летит. В руке его молонья зажата. Вот тебе и раз. Как этот-то в церквушке оказался?

– Чего тебе надобно, добрый человек? – вздрогнул я от голоса.

Не сразу впотьмах человека разглядел. Да и как его заметить, если в черной одеже он. Сам тоже черен, волосат и кучеряв длинной бородой. Только на пузе крест большой на тяжелой цепи золотом отсвечивает.

– Или захотел к таинствам апостольским приобщиться? – И выговор у него смешной.

Не нашенский выговор. Словно слова подыскивает.

– Уж не ты ли отец Серафим? – я его спрашиваю.

– Я, – отвечает черный.

– Вот тебя-то мне и надобно. – За горло я его схватил и к стене придавил.

Захрипел он, глаза с перепугу вытаращил. Не ожидал он, видать, от меня такой ласки. А я ему, пока не опомнился:

– Где тут у тебя можно в тишке поговорить? Чтоб не помешал никто?

Он только глаза на свято скосил.

– Ясно. Ты только не ори, тогда жить будешь. Заморгал он глазами. Дескать, орать не буду. Оно и понятно, хоть и с Богом он своим отцовство над христианами киевскими делит, однако ж повидаться с Христом не спешит.

– Вот и славно, – говорю я ему и пальцы на горле разжал.

Закашлялся он. Пополам согнулся. Посипел немного, смог вздохнуть наконец.

– Что ж ты делаешь, аспид? – прошептал.

– Ты поговори мне еще, – я ему. – Давай веди. – И коленкой его легонько под зад пихнул.

Подковылял он к Громовержцу, лампаду с крюка снял, рукой по стене пошарил, и отъехало свято в сторону. А за ним клетушка потайная.

– Заходи, – говорит, – тут нам никто не помешает. Зашли мы в клетушку. Он лампаду повыше поднял, чтоб света побольше было. А в клети добра разного навалено. Рухлядь мягкая, чаши золотые, сундуки какие-то.

– Да я смотрю, у тебя тут лабаз, – ухмыльнулся я. – Эка ты здесь ценностей накопил.

– От прихожан дары, – тихо сказал он. – Не мое это. Богово.

– Как на капище?

– На капищах ваших истуканам деревянным подношения приносят, а здесь Богу Вседержителю. От сердца, от любви большой люди жертвуют. А Богу это и не надобно. Он и так владетель всего, что в Мире есть. Если надо тебе, забирай, что душе угодно, добрый человек. – Он лампаду под потолок подвесил. – Только жизнь мою мне оставь.

– Не нужна мне пока твоя жизнь, и даров не надобно, – я ему. – Ты мне грудь свою заголи.

– Что? – не понял он.

– Одежу скидай.

– Ага, – кивнул он, а сам глазищи на меня вытаращил, не понимает, зачем мне его рубище понадобилось. – Ты мне только позволь горло промочить, а то дерет, спасу нет.

– Давай, – говорю, – да живее только.

Он корчагу с сундука руками трясущимися схватил и жадно пить из нее начал.

– Ты смотри не захлебнись. Оторвался он от корчаги испуганно.

– Вода? – спросил я у него.

– Нет, – замотал он головой. – Кровь Христова.

– Так ты кровопийца? – удивился я. Он только головой замотал.

– Вино мы так называем. Хочешь спробовать? – И корчагу мне протягивает.

– Ну, давай, – попробовал, а вкусное вино, забористое. – Сладко.

– Это от любви Боговой, -смотрю, он успокаиваться начал.

– Ты мне про любовь потом расскажешь, а пока скидывай одежу.

– Ага, – повторил он и стал стягивать с себя ризы черные.

– Слышь, Серафим? А чего это у тебя Перун на свято намалеван?

– Это не Перун, – он мне в ответ. – Это покровитель наш, Илия Пророк. Церковь эта ему посвящена. Икона с ликом пророка из самого Царьграда привезена. От патриарха Константинопольского.

Вот тебе раз. Я думал, что они в единого Бога веруют, а выходит, и у христиан свои покровители имеются.

Между тем стянул Серафим с себя одежу. Я ему на грудь посмотрел – чистая, только волосата больно, а знаков и клейм нет.

Я только в затылке почесал. Совсем запутался.

– Одевайся, – говорю. Тут он и вовсе оторопел.

– Зачем? – спрашивает.

– Чтоб не замерз, – рассмеялся я.

– Ага, – сказал он в третий раз и совсем ошалел.

– Вино я у тебя еще глотну? – спросил я, когда Серафим оделся.

– Пей, мне купцы привозят.

Я глотнул. А ведь и вправду сладкая кровь Христова. Сразу в голове прояснилось.

– Хочешь, себе корчагу возьми, – закивал он. – За здравие государыни своей выпьешь. Дай, Господи, ей всех благ земных.

От таких слов взбеленился я, кинжал из ножен выхватил.

– Брешешь ты, Змиев выкормыш! Ты же хотел Ольгу погубить! А теперь ей здоровья желаешь? Сознавайся, зачем на жизнь княгинину покусился?

– Да ты что? – заверещал он и испуганно покосился на клинок. – Господь с тобой! Как же я мог такое содеять? В Писании сказано, что всякая власть от Господа. Зачем же мне против воли Божьей идти? Ольга христиан не обижает. Притеснений братии не чинит. Договор с Константинополем о защите верующих свято блюдет. Зачем же худым за доброе платить? Зачем клятвы подлостью нарушать?

– Все равно брешешь! – не поверил я ему.

– Господом нашим, Иисусом Христом, Святой Троицей и всеми апостолами клянусь, что даже в мыслях дурного у меня не было! – И креститься начал истово.

– Твои люди себе тавро на груди выжигают? – спросил я его.

– Какое тавро?

– Крест и рыбу. Это же знаки христианские?

– Да, – кивнул он головой, – Знаки христианские, и мы, по сути, рабы Господни, но никто тавро на людей у нас не ставит. И клеймить братьев и сестер наших незачем. Иисус и без знаков своего от чужого отличит.