Полонянин

Я за рукоять кинжала схватился.

– Эй! Есть кто живой? – через забор кричу.

– Чего надобно? – Мужик от работы оторвался, на меня глаза поднял. – Чего тебе, Добрый? – спрашивает.

– Здраве буде, Своята, – говорю.

Узнал он меня, и я его узнал. Мясник это княжеский. Его это подворье, оказывается.

– И тебе здоровья. – Он встал, да так с ножом на меня и пошел. – Давненько не виделись. Ну, проходи, раз пришел.

– Да ладно, – говорю, а сам кинжал покрепче сжимаю. – Я и тут постою.

– Как знаешь, – пожал он плечами и руку с ножом в сторону выбросил.

Завертелся ножик в воздухе и в столб, что навес поддерживал, впился. Глубоко вошел, лишь рукоять задрожала.

– Ловко у тебя получается, – я ему говорю, а у самого мысль: «В меня бы кинул, не успел бы я увернуться…»

– А-а, – махнул он рукой, – баловство это. Еще мальчишкой выучился. Так ты хотел-то чего?

– Ключник меня к тебе послал, – ляпнул я первое, что в голову взбрело. – Насчет мяса свежего узнать велел.

– Во, – удивился мясник. – Я же ему позавчера три туши говяжьих отправил. Неужто сожрали уже?

– Не знаю, – дурачком я прикинулся. – Только я человек подневольный. Мне велели, так я и пошел. Думаешь, охота была к тебе переться?

– Скажи ему, что нету сейчас мяса. На неделе только скотники коровенку отберут. Тогда и резать будем. Пущай в тереме на каше пока посидят.

– Ладно, – кивнул я. – А у тебя, как я погляжу, тоже коровки имеются?

– Да, – сказал он.

– И к хлеву приучены. Сами дорогу знают.

– Это их Малинка приучила. У девок моих она в любимицах была. Умница. И молока, и телят вдосталь приносила. Только нету больше нашей Малинушки. – И вдруг вздохнул тяжело.

– Что случилось-то?

– Падеж случился, – снова вздохнул он. – Две коровы и бычок годовалый за седмицу убрались. И ведь главное – у соседей в порядке все, а у меня околели.

– Может, объелись чего? Или сглазил кто?

– Да нет, – покачал он головой. – Звенемир сказал, что не в этом дело.

– Так ты ведуна звал?

– А как же.

– И чего же божий человек присоветовал?

– Сказал он, что в тавро мое духи злые вселились. Дескать, все животины, которых я за последнее время жизни лишил, отомстить мне решили.

– А что за тавро? – насторожился я.

– Родовое, – сказал мясник. – Знак огня и воды на нем. Рыба и крест. Забрал его ведун на капище. Сказал, как очистит его от скверны, так вернет. И вишь, как случилось? Как только тавро со двора ушло, так падеж и прекратился. Дока Звенемир в своем деле.

– Ох, дока, – согласился я. – Так оно до сих пор у него?

– Угу, – кивнул головой Своята. – На капище перед кумиром Перуновым лежит. Очищается.

– Ясно, – сказал я. – Так ключнику мне сказать, что только на неделе свежатина появится?

– Да. Никак не раньше.

– Ладно, пойду я, а то уже темнеть стало.

– Бывай, да в гости захаживай, дорожку-то теперь знаешь.

– Непременно загляну. – И пошел я от Своятино-го подворья.

Спешил я. Забыв про усталость, к капищу торопился. Крепко в руке новую нить сжимал. И не нить, а канат целый. То, что Своята мне поведал, словно память мою освежило. Он мне про тавро и ведуна, а у меня лихоимец рыжий перед глазами встал. Вспомнил я, где видел его.

Тогда, на капище, на Солнцеворот. Помоложе он был. Бороденка рыжая лишь пробиваться начала. Потому и не признал его сразу. Он же все время рядом со Звенемиром был. И после, на ристании, когда витязи решали, кому с кем на мечах биться, он шапку с коштом ведуну подавал. Точно он. Еще радовался, что Путяте со Свенельдом только в самом конце встретиться придется.

Значит, не христианин он. Послух Звенемиров. Вот ведь как дело оборачивается. И гонец, выходит, тоже Перуну требы возносил.

Стемнело уже, когда я до капища добрался. От усталости уже ног не чуял. Оттого, наверное, и наглости своей даже подивиться не сумел. Никого не страшась, прошел через ворота, на которых туши свиные тогда подвешивали, и не остановил меня Семаргл, на перекладине вырезанный. Зашел я на капище. Тихо вокруг. Ни ведунов, ни послухов нет, лишь на краде перед Перуном костер горит. Огонь-то неугасимым быть должен. Видно, служка за дровами отлучился или придремал где до поры. Ну а мне это на руку.

Прошмыгнул я через требище. Вокруг крады обошел. К кумиру Перунову приблизился. Перед ним на земле молот Торринов лежит, ржой подернулся. Видно, давно его не чистили. А в свете костра ржавчина на кровь похожа, точно недавно молотом этим кому-то голову размозжили. Рядом еще куча добра навалена. Подношения Громовержцу. Ухмыльнулся я, вспомнив лабаз у Серафима в церкви. Повозиться пришлось, прежде чем я эту кучу разгреб. Глубоко Звенемир свою вину запрятал. Однако же я из настырной породы.

А вот и тавро мясниково. Длинная рукоять, а на конце крест с рыбой. Знак огня и воды. Потянул на себя. Звякнуло оно о скрыню окованную. И показалось мне, что Перун на меня сурово взглянул. Только мне его суровость как шла, так и ехала. Сложил я дары на место, чтоб незаметно было, что в них искали что-то. Уходить подобру-поздорову собрался, да удача мне на этот раз изменила.

– Эй! – окрик за спиной услышал. – Ты чего здесь?

Выходит, вернулся служка. На свою беду. Не раздумывая, да с разворота, да кулаком ему по мордам. Только дрова по требищу посыпались, да кровь из губ брызнула и в костре зашипела. Повалился служка, так и не поняв, за что это его.

– Прости, парень, – шепнул я ему. – Зря ты с дровами своими поспешил.

Вроде дышит. Значит, жив будет.

Опрометью я обратно бросился. Не помню, как до града добрался. Как до клети своей добрел. Спрятал тавро под лежак и заснул молодецким сном.

23 мая 951 г.

Только выспаться мне не дали. Чую – трясут меня и ругаются. Глаза кое-как продрал. Светать начало. Малушка меня будит.

– Ты чего? – я ей.

– Ольга вернулась. Тебя к себе требует.

– Сейчас я. – И снова в сон провалился.

– Вставай, – сестренка мне. – Потом отоспишься, а пока недосуг.

Делать нечего, просыпаться придется. Достал я тавро из-под лежака.

– Чего это у тебя? – Малуша спросила.

– Это вещь страшная, – говорю. – От нее смертью веет.

– Что ж ты страсть такую под лежаком держишь?

– Ну, не на лежаке же ее держать, – улыбнулся я.

Добрались мы до светелки Ольгиной. Гридни у дверей измаялись. Дремлют. Сколько дней они место это не оставляли. Только по нужде отлучались. А еду им Загляда прямо сюда приносила. Пока Ольги не было, они светелку пустую как зеницу ока своего берегли. Теперь послабление им будет. Отдохнут.

Толкнул я дверь, в светелку зашел. Здесь Ольга.