Полукровка

Даже когда ее губы сжались, а глаза сузились, Орек не мог сдержать тяжесть в груди, болезненную, отчаянную потребность, которая тянула его к ней.

Он хранил пальто, которое она оставила, прижимал его к лицу по ночам в течение многих лет. Даже когда ее запах исчез. Даже когда нитки разошлись и ткань истлела в клочья. Но даже в виде обрывков оно было дорого, и он оплакивал потерю так же остро, как и ее, когда несколько лет назад его палатка таинственным образом загорелась.

Эта ужасная, глубокая боль отозвалась в нем эхом, в точности повторяя детский крик.

Не оставляй меня.

Он прошел от рыночных киосков в пустое пространство между ними и домами, окружающими площадь, но остановился в нескольких футах от нее, когда она подняла руку.

— Что тебе здесь нужно, орк? — прорычала она.

Все внутри Орека замерло и похолодело, любая надежда на счастье, которые по глупости проросла, увяла под этим неприступным взглядом.

Она меня не узнает.

— Мама, — прошептал он хриплым голосом. Едва слышно, но он знал, что Орла слышала.

Ее темные брови взметнулись вверх, в глазах промелькнуло что-то похожее на панику.

Когда он поднял капюшон, чтобы показать ей свое лицо, она резко покачала головой.

— Не надо.

Они стояли молча, недостаточно близко, чтобы коснуться. Острый угол ее плеч говорил ему не подходить ближе, но Орек не мог заставить себя уйти. Его горло напряглось, чтобы что-то сказать, но слова не шли.

— Это действительно ты? — пробормотала Орла.

— Да, мама.

Сорча прошипела проклятие рядом с ним.

Звук привлек внимание его матери, и она заметила Сорчу, стоявшую рядом с ним. Ее взгляд стал хрупким, ледяная ярость сверкала в ее глазах, когда она переводила взгляд с него на Сорчу с растущим отвращением.

— Что ты с ней делаешь? — требовательно спросила она.

— Он ведет меня домой, — быстро сказала Сорча. Затем, потрясенная, — Ты… — она сделала два шага вперед, преодолевая пропасть между Ореком и его матерью. Низким голосом, чтобы слышали только они, она спросила: — Ты его мать?

Взгляд Орлы метнулся обратно к Ореку, хотя ее глаза не поднимались выше его подбородка. Она ответила одним отрывистым кивком.

Рот Сорчи дважды открылся и закрылся, пока она переводила взгляд между ними двумя, как будто ожидала, что они бросятся в объятия друг другу с рыданиями облегчения и радости. Выражение ее лица стало обеспокоенным, почти отчаянным, поскольку Орек и его мать продолжали стоять в напряженном молчании, и он чувствовал, что Сорча хочет, чтобы он подошел к Орле.

Но он остался там, где был, зная, что он был ближе, чем когда-либо хотела его видеть мать.

Молчание тянулось так долго, что он почти заставил себя сдвинуться с места, но затем губы Орлы скривились, и она украдкой бросила быстрый взгляд на его лицо, прежде чем снова отвернуться.

— Ты вырос, — сказала она, нахмурив брови. — Ты похож на них.

Камень отвращения и отчаяния сковал желудок Орека, и его взгляд опустился на булыжники мостовой. Для любого орка он выглядел слишком человеком, чтобы быть полноправным сородичем, но для людей, с его зеленой кожей и заостренными ушами, он сошел за полноценного орков.

Он никогда, ни за что не сошел бы за человека. Именно поэтому Сорча надела на него капюшон и перчатки.

Не показывайся с орком.

— Нет, — голос Сорчи был лезвием, рассекающим густую трясину между ним и Орлой. — Он похож на тебя. Я вижу, — она подошла к нему ближе, сжимая его руку своими. — Твой сын спас меня от клана. И от работорговцев тоже. Он лучший мужчина, которого я когда-либо встречала.

Cердце громко забилось в груди Орека, но этого было недостаточно, чтобы расколоть сгущающийся вокруг него лед.

Скрип двери действительно привлек его внимание, и он увидел, как оттуда выглянул худощавый человек с бритой головой, но густой каштановой бородой. Увидев его и Сорчу, мужчина быстро вышел наружу и встал рядом с Орлой, обняв ее за плечи.

Его мать почти не пошевелилась, но он увидел, как она наклонилась, устраиваясь удобнее, и ее тело чуть подалось навстречу мужчине.

— Орла, с тобой все в порядке? Кто это? — сказал мужчина, его карие глаза прыгали между ними тремя.

Рот его матери сжался, отказываясь произносить нужные слова. Рот Сорчи раскрылся от возмущения.

Прежде чем она успела что-либо сказать, Орек сжал ее руку.

— Он хорошо к тебе относится? — спросил Орек, кивая на мужчину.

Твердость его матери немного поколебалась, морщинки вокруг ее рта слегка разгладились. Она выглядела почти мягкой, когда смотрела на мужчину рядом с собой.

— Хью — целитель. Он нашел меня. Заботился обо мне.

Хотя нахмуренность не исчезла, выражение лица Орлы стало задумчивым, когда она снова посмотрела на Орека. Возможно, оно даже смягчилось по отношению к нему, но он не стал ждать, чтобы увидеть.

Бессвязная, бессильная ярость клокотала внутри него, требуя выхода, подальше от посторонних глаз. Он снова почувствовал себя уязвимым юнцом, отчаянно нуждающимся в матери, боящимся всего, что движется, и ненавидел это.

Отрывисто кивнув, он сказал:

— Прощай, мама, — и отвернулся.

Он слышал, как Сорча задержалась, чтобы рассказать Орле что-то о своей родной деревне и, возможно, о том, где их найти, но он не слушал. Его зрение сузилось, дыхание стало поверхностным и учащенным по мере того, как он сокращал расстояние между собой и лесом. Когда он услышал, что Сорча следует за ним, он ускорил шаг, желая выбраться из этого гребаного города, полного людей, запахов и дерьма животных.

Отчаяние яростными толчками сжимало его грудь, делая глухим и слепым ко всему, что не находилось непосредственно перед ним. Он едва дышал, пока его не окружили деревья, и даже тогда он не остановился.

Его кровь кипела, ярость выла внутри, требуя выхода, а глаза жгли слезы гнева, которые он давным-давно спрятал. Он обнажил свои клыки, рыча в воздух, отказываясь от них, отказываясь дарить ей еще больше своего горя.

Опавшие листья кружились вокруг его ботинок, когда он слепо шагал по лесу, эта старая, врожденная ненависть к самому себе, к своей половинчатости, горьким привкусом ощущалась у него на языке.