Полярная звезда

— А что?

— В американском порту мы пробудем всего день. Мер потратит его на поиски своих вонючих сибирских цветочков, а Обидин хочет помолиться с людоедами. Объясни им — тебя они послушают. В этой банке с дерьмом мы пять месяцев болтаемся по океану ради единственного дня в порту. Под койкой у меня поместится пять стерео и, может, сотня пленок или дискет для компьютера. Во Владивостоке в каждой школе есть компьютер, или должен быть, по крайней мере. Когда-нибудь. Значит, мои дискеты будут стоить бешеных денег. Когда мы вернемся домой, я не хочу спускаться по трапу, вопить «вот что я привез из Америки!» и протягивать горшки с сибирскими цветочками.

Коля откашлялся. Среди обитателей каюты он был самый низкорослый, поэтому чувствовал себя как самая мелкая рыбка в аквариуме.

— Что Буковский от тебя хотел? — спросил Коля Аркадия.

— Этот Буковский мне всю плешь проел, — вмешался Гурий, рассматривая в каталоге фотографию цветного телевизора. — Гляди: девятнадцать дюймов по диагонали. Это сколько по-нашему? У меня в квартире стоял «Фотон». Так он взорвался не хуже бомбы.

— Трубка подвела, — коротко заметил Коля. — Теперь про трубки все знают.

— Я тоже знал, поэтому под телевизором, слава тебе Господи, всегда держал ведро с песком. — Гурий наклонился к Аркадию. — Так чего от тебя хотел третий помощник?

Между койкой и потолком каюты было достаточно пространства, чтобы Аркадий мог, пригнув шею, сидеть. В иллюминаторе виднелась узкая серая полоска — над Беринговым морем вставало солнце.

— Знаешь Зину с камбуза?

— Блондинку? — спросил Гурий.

— Из Владивостока — Коля аккуратно составил свои горшочки.

Гурий ухмыльнулся. Его передние зубы были сплошь из золота и фарфора. И красиво и жевать можно.

— Буковский положил глаз на Зину? Да она завяжет ему член в узел и спросит, любит ли он крендельки. А кто его знает, может и любит.

Аркадий повернулся к Обидину — интересно, что скажет знаток Священного Писания?

— Блудница она, — заявил Обидин и осмотрел банки, выстроившиеся в низу шкафа. Горлышко каждой было заткнуто пробкой с резиновой трубкой. Он раскупорил одну. По каюте потянуло сладким духом бродящего виноградного сока.

— Это не опасно? — спросил Гурий Колю. — Ты ученый, все знаешь. Не взорвется? Есть овощи или фрукты, из которых нельзя гнать самогон? Бананы помнишь?

Аркадий помнил. В шкафу тогда воняло так, как будто разом сгнили все тропические джунгли.

— С дрожжами и сахаром почти все может бродить, — ответил Коля.

— Женщины вообще не должны быть на корабле, — заметил Обидин. На гвозде, вбитом в заднюю стенку шкафа, висела маленькая иконка Святого Владимира. Обидин перекрестился трехперстным крестом, потом повесил на гвоздь рубашку.

— Я молюсь за наше избавление.

Аркадий спросил из любопытства:

— От кого избавляться хочешь?

— От баптистов, евреев и масонов.

— А трудно представить Буковского и Зину вместе, — сказал Гурий.

— Мне понравился ее купальный костюм, — признался Коля. — Помните, как мы шли от Сахалина? — У берегов острова есть теплое течение, подарившее морякам несколько часов искусственного лета. — Купальник, на тесемочках такой.

— Праведный муж покрывает лицо бородой, — сказал Обидин Аркадию. — Праведная женщина избегает появляться на людях.

— Сейчас она праведная, — произнес Аркадий. — Она умерла.

— Зина? — Гурий встал, снял темные очки и посмотрел в глаза Аркадию.

— Умерла? — Коля смотрел в сторону. Обидин снова перекрестился.

Аркадий подумал, что трое его соседей знают про Зину Патиашвили больше, чем он. Он помнил только тот день у Сахалина, когда она гордо шла по палубе в купальнике. Русские любят солнце. Тогда все надели плавки и купальники, да такие, что лишь чуть-чуть прикрывали тело — бледной коже хотелось впитать как можно больше солнечных лучей. Но Зина отличалась не только супероткрытым купальником. У нее была прекрасная фигура, стройная, с великолепными формами. На операционном столе ее тело больше походило на большую мокрую тряпку — ничего общего с Зиной, расхаживающей по палубе и позирующей у планшира в громадных черных очках.

— Она упала за борт. Вытянули сетью.

Вся троица уставилась на Аркадия.

— Зачем же тебя хотел Буковский? — вновь спросил Гурий.

Аркадий не знал, как объяснить. У каждого свое прошлое. Гурий всегда был дельцом, который действовал не только в рамках закона, но и преступал их порой. Колю из института отправили прямиком в лагеря, а Обидин курсировал между пивной и церковью. Аркадию приходилось жить с такими людьми с тех пор, как он покинул Москву: ничто не сближает больше, чем ссылка. По сравнению с разношерстным народом Сибири Москва казалась скучным местом, где обитали чуть ли не сплошные аппаратчики. Из раздумий его вывел резкий стук в дверь. Он даже был рад снова увидеть лицо Славы Буковского, хотя тот и вошел с насмешливым поклоном и обратился к Аркадию с издевкой:

— Товарищ следователь, вас хочет видеть капитан.

Глава 3

Каждый смог бы признать в Викторе Сергеевиче Марчуке капитана, даже когда тот не носил форменного кителя с золотыми нашивками. Аркадий видел его портрет у Дома моряков во Владивостоке — один из многих гигантских портретов передовых капитанов Дальневосточного рыболовного флота. Художник смягчил резкие черты лица Марчука и так «затянул» его в пиджак и галстук, что капитан выглядел, будто проглотил гладильную доску. У живого Марчука лицо словно было вырублено из дерева, обрамлено аккуратно подстриженной черной бородой, придававшей ему бравый вид, а на палубе корабля он всегда появлялся в шерстяном свитере и заношенных джинсах. В жилах его текла смесь азиатских и казацких кровей. Сибиряки во многом определяли лицо этой страны: новосибирские экономисты, иркутские писатели, владивостокские моряки.

Сейчас капитан сидел за столом, задумчиво глядя на бумаги, разложенные перед ним: личное дело матроса, книга кодов, шифровальная таблица и еще два листа, первый из которых был испещрен цифрами, в некоторых местах обведенными красным карандашом, а второй — буквами. Марчук поднял взгляд и посмотрел на Аркадия, как бы стараясь поймать его в фокус. Слава Буковский вежливо отступил на шаг, чтобы не попасть в поле зрения капитана.

— Знакомство с членами экипажа порой бывает очень любопытно, — Марчук кивнул на личное дело. — Так значит, вы бывший следователь… Я запросил по радио дополнительную информацию о вас, матрос Ренько. И мне ее прислали. — Крепкий палец капитана постучал по расшифрованной радиограмме. — Итак, старший следователь Московской прокуратуры, уволен по причине политической неблагонадежности. Впоследствии вас видели в одном из пригородов Норильска. Ну, это ничего, многие лучшие представители нашего народа провели в этих краях долгие годы, пока их не реабилитировали. В Норильске вы работали ночным сторожем. Вероятно, вам, бывшему москвичу, по ночам там было холодновато?

— Я разжигал три костра из пустой тары и садился между ними. Со стороны это, наверное, напоминало языческий ритуал.

Марчук закурил, а Аркадий тем временем оглядел каюту капитана. Пол был устлан персидским ковром, в углу стоял диван, на стенах разместились книжные полки с литературой по морскому делу. Были также в каюте телевизор, радиоприемник и старинный письменный стол размером со спасательную шлюпку. Над диваном висела фотография — Ленин выступает перед моряками. Три часовых циферблата показывали местное, владивостокское и гринвичское время. Распорядок на корабле поддерживался по владивостокскому времени, а расчет курса шел по Гринвичу. А в общем, каюта капитана напоминала бы рабочий кабинет на берегу, если бы не светло-зеленые переборки вместо стен.