Полярный агностицизм
Шрифт:
5. Тело (мозг) – носитель разума.
Точно мы этого не можем знать, однако все косвенные факты указывают на то, что именно мозг отвечает за деятельность нашего сознания. Достаточно вспомнить, что все значимые повреждения мозга непосредственно сказываются на разуме, в результате них разум меняется, причём конкретные изменения часто соответствуют конкретным повреждениям. При критических нарушениях структуры мозга разум пропадает вовсе – доподлинно известно, что человек не живёт без головы. В то же время для других вещей эта закономерность не соблюдается. Разрушение частей тела, отличных от мозга, приводит к исчезновению разума лишь постольку, поскольку это влияет на благополучие последнего.
Если мы принимаем, что разум тем или иным способом заключён внутри мозга, а тот возник сам по себе в ходе эволюции, то разум – это просто свойство материи, такое же, как и то, что металлы проводят электрический ток, и ничего мистического в нём нет. Биология позволяет нам понять природу разума несколько глубже – судя по всему, это системное свойство большого количества нейронов, связанных друг с другом ещё большим количеством связей.
Из такого предположения вытекает также, что мы принимаем существование других разумов – ведь мы видим вокруг нас тела, имеющие такое же строение, как наше. Вполне логично предположить, что другие люди тоже разумны – ведь их мозги почти идентичны нашему. Важным выводом, который следует сделать, является также то, что возможности разных людей как разумных деятелей равны. Принимая мозг в качестве носителя разума, следует признать, что
+ Критерии истинности, на которые я время от времени неявно ссылаюсь, принимая одни утверждения и отбрасывая другие, будут описаны чуть позднее.
Зададимся теперь вопросом: что есть мышление? Мышление – это то свойство разума, которое и делает его разумом, это процесс обработки информации, поступающей из органов чувств. В чём же заключается эта обработка? Попробуем проанализировать способности нашего мозга, чтобы ответить на данный вопрос.
Например, мы можем отличать объекты друг от друга. Мы с уверенностью скажем, где кружка, а где дерево, если нам покажут дерево и кружку. Также мы способны устанавливать степень сходства между объектами (собственно, именно за счёт этого мы способны отделять объекты друг от друга). Люди умеют составлять интегральные характеристики внешних факторов на основе получаемых чувственных сигналов: объект нейтрален, объект съедобен, объект опасен и т. п. Есть и ещё свойства такого же характера, но легко заметить, что все они присущи также и животным, и даже продвинутой технике, у которых разума нет, то есть они на самом деле обеспечиваются не разумом, а мозгом как таковым, той его частью, которая за разум не отвечает. Главными же свойствами именно разума являются способности к абстрагированию и к установлению логических связей.
Абстрагирование – отбрасывание при исследовании объектов их несущественных признаков, выделение смысловой сущности вещей, объединение вещей в группы. Абстрагирование даёт нам возможность понимать вещи – разбивать их на смысловые элементы, находить их суть и взаимосвязь между ними и, исходя из неё, применять их для осуществления своих целей. Так, разложив на компоненты такую ситуацию как убийство мамонта, необходимое для пропитания, древние люди выделили из них два главных – сближение с животным и нарушение целостности его тела. Изучив доступные объекты, они абстрагировались от всех их свойств, кроме нужных: в рамках текущей задачи палка – это, в первую очередь, вещь, позволяющая передавать воздействие на расстоянии, а камень – острый предмет, способный пробить шкуру мамонта. Предки современного человека увидели, что объединив эти два объекта, они получат вещь, имеющую необходимые для успешной охоты свойства, – копьё. Именно по такому алгоритму происходит изобретение любой техники – способность, доступная только обладателям разума. В основе же её лежит умение абстрагировать.
Способность к установлению логических связей означает, что из верных посылок мы можем приходить к верным следствиям. К примеру, если верно, что Пётр – рабочий, и верно, что все рабочие получают зарплату, то это значит, что Пётр получает зарплату. Вновь обращаясь к примеру с древним человеком, мы можем предположить: то, что камень способен навредить мамонту, наш предок вывел, проследив логическую цепочку – камень может поранить меня, я в какой-то степени похож на мамонта (двигаюсь, ем, излучаю тепло и т. д.), значит, камень в какой-то степени может поранить мамонта. И он оказался прав. Способность к подобным выводам лежит в основе всех наук, в особенности – математики.
Принимая, что тело (мозг) – носитель разума, и учитывая, что все тела (по крайней мере, все мозги) людей почти одинаковы, можно считать, что законы логики одинаковы для всех разумов, чьим носителем является человеческий мозг. Пока что всё довольно очевидно. Но напомню, логика оперирует с верными посылками. А как убедиться в том, что они верные? И вот тут начинаются проблемы.
Познаваемость реальности
Более-менее удовлетворительную картину действительности портят два простых факта:
1) Без органов чувств невозможно познавать мир.
2) Органы чувств можно обмануть.
Давайте вспомним пример, к которому мы прибегали ранее: возможно, в центре комнаты, в которой Вы находитесь, есть носорог. Как обстоят дела на самом деле? В первый раз я иллюстрировал этим примером предположение о существовании только объектов, доступных непосредственному либо косвенному наблюдению: если Вы не видите носорога в комнате, значит, его там нет, и нет смысла думать о том, что не подлежащего восприятию в ней может быть, потому что оно нас никак не касается. Это довольно удобно. Но вот если мы с Вами попадём в противоположную ситуацию, мы столкнёмся с неразрешимыми трудностями. Представьте, что носорог в центре комнаты есть. Вы видите его. Как понять, что именно перед Вами находится? Природа нашего восприятия фактически ставит нас перед невозможностью отличить правду от неправды, действительное от мнимого. Абсолютно всё, что мы воспринимаем, может быть обманом, иллюзией. И в этот раз мы не можем, как в случае с невоспринимаемыми вещами, просто отмахнуться от проблемы, ведь то, что мы видим, слышим и чувствуем, составляет окружающий нас мир. Мы вынуждены реагировать на эти стимулы, вынуждены докапываться до подлинной сути вещей, это жизненно важно. Что бы Вы ни делали, важнейшим условием успешности, и даже больше – осмысленности Вашей деятельности будет истинность Ваших знаний о внешних объектах. Но что есть истина? Самое расхожее определение: истина – это то, что соответствует действительности. К сожалению, для нас действительность – это именно то, что мы воспринимаем. Если Вы видите носорога, действительностью (для Вас) будет то, что в центре комнаты находится носорог, а если Вы видите в центре комнаты не носорога, а скажем, стул, то действительностью будет то, что в центре комнаты стоит стул. И исходя из этого, Вы можете оценивать высказывание о наличии носорога в центре комнаты как истину или как ложь. Проблема в том, что, возможно, носорог замаскирован под стул, под стол, под шкаф – замаскирован как угодно, и, хотя мы видим другие вещи, в комнате находится именно носорог. В этом-то и вся суть – возможно. Возможно, да, возможно, нет. У нас нет никакого способа узнать наверняка, потому что сделать это мы можем только через органы чувств, и при этом всегда существует возможность обмануть наши чувства тем или иным путём, причём в самой разной степени – от лёгкого искажения восприятия до полной замены действительной реальности на мнимую. Примеры: в пустынях Вы можете видеть миражи – отражения неба на раскалённом песке, но принимать их за оазисы; страдая от обезвоживания и видя перед собой стакан воды, Вы можете вдруг позабыть обо всём остальном вокруг Вас – оно есть, но Вы его не замечаете; иллюзионисты показывают, как людей распиливают пополам на ваших глазах, а через секунду половины тел снова соединяются; под воздействием наркотиков люди вообще видят всё что угодно, а их восприятие изменяется так сильно, что они в самом деле воспринимают свои галлюцинации как реальные вещи. Этот список можно продолжать. Подумаем, как люди пытаются отличить правду от лжи. Обычно они пытаются найти либо нечто необычное и подозрительное
в том, что видят, либо, если источником вводящей в заблуждение ситуации потенциально является человек, ищут следы рукотворной деятельности: к примеру, мы сверяем подписи на одних документах с теми же подписями на других, чтобы установить, действительно ли эти документы подписывал один и тот же субъект; когда фокусник показывает нам, как, скажем, кирпич левитирует в воздухе, мы подозреваем обман, ведь это не похоже на знакомую нам действительность; когда ребёнок говорит родителям, что сделал домашнее задание, те проверяют, правду ли он говорит, обращая внимание на его мимику и поведение: соответствуют ли они человеку, который не лжёт? Всё это можно свести к одному принципу – люди сравнивают сомнительную часть действительности с некой эталонной действительностью. Откуда у них этот эталон? Я скажу Вам, и Вы поймёте, как глубоко и всеобъемлюще может быть человеческое заблуждение: обычно люди считают эталоном то, к чему они привыкли. Таким образом, мы думаем, что нас обманывают, когда показывают летающие кирпичи лишь потому, что мы привыкли к кирпичам лежащим или падающим; когда нам говорят, что наш знакомый-раздолбай вдруг поступил на бюджетное отделение в престижный вуз, мы не верим, так как это не соответствует тому, что мы знали об этом человеке; когда нам скажут, что в России победили коррупцию, мы сочтём это в лучшем случае шуткой, потому что такое просто не укладывается в голове. Ключевой вопрос 1: были бы мы столь же недоверчивы, слушая и воспринимая подобное, если бы всю нашу жизнь кирпичи летали, все студенты учились бы «на бюджете», а чиновники не смели бы и шариковую ручку забрать с рабочего места? Ключевой вопрос 2: становится ли груша сливой, если нам всю жизнь показывали грушу и говорили, что это слива? Думаю, вдумчивый читатель уже понял, к чему я веду: у нас нет никакого надёжного метода проверки истинности или ложности любой поступающей к нам информации. То, что мы не подозреваем в каждом стуле носорога, происходит потому, что мы никогда не видели, как они друг в друга превращаются, сбрасывая естественный или искусственный камуфляж. Но кто посмеет утверждать, что не бывает ничего, кроме того, что нам уже известно? Что может наш скудный субъективный опыт говорить об истинном, изначальном, единственно верном положении вещей?На несовершенство человеческого восприятия как такового накладываются ещё и различия в восприятии разных людей: Вы говорите, что яблоко зелёное, дальтоник – что оно жёлтое; один человек описывает символ перед собой как цифру «шесть», второй, стоящий напротив него, как «девять»; психически больной говорит, что он Наполеон, врач говорит, что это не так. Понять, кто прав, невозможно, ведь в подобных случаях «истинная» точка зрения определяется просто-напросто количеством придерживающихся её людей. Думаю, читатель согласится со мной, что это не может рассматриваться как критерий истинности. Аристотель сказал: «Предмет движется лишь покуда его толкают» – и тысячу лет всем людям было это доподлинно «известно», в то время как сейчас нам «известно», что это не правда. Служит ли то, что наше мнение на счёт этой и бесчисленного множества других проблем сформировалось позже, чем мнение того же Аристотеля, доказательством нашей правоты? Что скажут об этом те, кто придёт после нас?
Как ни прискорбно, но приходится признать – реальность принципиально непознаваема. Вполне возможно, что всё, что мы считаем неоспоримой действительностью – комнаты, стулья, деревья, города, другие люди, планеты, атомы и даже собственное существование – есть не более чем сон, умело поставленный спектакль, череда заблуждений или наркотический бред, из которого мы не можем выбраться.
Как же в таком случае, спросите Вы меня, человечество за время своего существования умудрилось создать столько точных наук, которые в самом деле работают, если всё это время оно только и делало, что блуждало в потёмках? В соответствии всё с тем же принципом сопоставления новой информации с уже известной. Если новое знание (кирпич упал) соответствует тому, что было узнано раньше (кирпичи падают), то оно истинно. Но повторюсь, этот метод не выдерживает никакой критики. Во-первых, для его использования необходимы данные, которые мы аксиоматически сочтём верными и от которых в дальнейшем будем отталкиваться – должно же быть что-то, с чем мы будем сопоставлять всё новое. Очевидно, что выбрать аксиоматику объективно нет никакой возможности в соответствии со сказанным ранее. Даже принятие единственно верным того знания, в истинности которого мы никак не можем усомниться, не будет надёжным методом нахождения абсолютных истин: возможно, нам просто не дано измыслить реально существующую альтернативу такому знанию вследствие несовершенства нашего мозга. Во-вторых, метод использует логику как аппарат получения истинных знаний из истинных (исходно – аксиом), в то время как узнать, приводят ли логические законы к верным суждениям, опять-таки, объективно нельзя. Чувствуете, как предположения громоздятся на предположения – так можно очень далеко зайти. В-третьих, исходя из сказанного выше, можно понять, что в цепных рассуждениях возможная ошибка будет всё увеличиваться – это тоже отрицательная черта.
Таким образом, вполне может быть, что все наши научные знания – это неправильные выводы из неверных посылок, сделанные посредством неподобающих алгоритмов, но люди всем довольны, так как все эти нелепости прекрасно согласуются между собой. Соответствие одних данных другим не может служить по-настоящему объективным критерием истинности, потому что ложные данные тоже могут вполне соответствовать друг другу. Если мы, к примеру, условимся, что один плюс один – это три, то четыре умножить на пять будет равно тридцати пяти. То, что мы на самом деле условились иначе, договорились, что один плюс один – это два, объясняется лишь тем, что нам это кажется правильным. А то, что именно нам кажется правильным, зависит от строения наших органов чувств и мозга, которые неидеальны. Другой пример: представьте, что у нас есть груша, но мы считаем, что это слива. Мы эту грушу режем ножом, хотя думаем (так нам кажется вследствие, например, особенностей строения центров обработки информации в нашем мозгу), что протыкаем её гвоздями. Конечный полученный нами результат – арбуз, ведь кто-то из древних греков написал труд о том, что, протыкая сливы гвоздями, можно получать арбузы, назвал этот труд «Логика», и с тех пор мы все им пользуемся, чтобы получать арбузы, и вся эта процедура соответствует работам других авторов и нашим повседневным действиям, и никто даже не догадывается, что в действительности мы разрезали грушу на ломтики. Абсурд? Несомненно. Но именно сведением к абсурду при сохранении той же структуры можно показать неверность идеи. А раз можно хотя бы допустить, что дела с нашим познанием обстоят именно так, этого достаточно, чтобы показать, что мы не знаем, как они обстоят на самом деле. Вывод – реальность непознаваема.
Я, естественно, не утверждаю, что совершенно точно реальность нельзя познать – подобное утверждение противоречило бы самому себе. Говоря о непознаваемости реальности, я лишь указываю на то, что мы не можем наверняка узнать, познаваема она или нет. Кто-то может заявить, что, мол, вероятность того, что все научные знания согласуются друг с другом потому, что так они отражают истинное положение дел, в реальности выше, чем если бы это было так по простому совпадению или злому умыслу враждебной воли. Конечно, это правомерная точка зрения, на самом деле я и сам так считаю. Судя по всему, реальность познаваема. Но у нас практически совершенно точно нет способа установить это наверняка. Если уж говорить о вероятностях, то нет ничего более вероятного, чем то, что это утверждение истинно. Принятие непознаваемости реальности – не добровольный, а вынужденный шаг. Если бы я мог позволить себе необъективность в этом вопросе, я бы, конечно, не был агностиком.