Поп

Отец Александр сердито повёл Костика и Диму в дом Торопцевых, впихнул их за шкирку в тёплое жилище:

— Извольте получить безрассудных героев. Устроили артобстрел. Одному немцу снежками прямо в харю. С трудом спас от расправы. Он чуть не убил их.

— Он не убил, так от меня ремня получат! — пообещал Торопцев.

— Чаем угостите, Николай Николаевич?

И отец Александр загостил у Торопцева. За окнами немцы стреляли в воздух и горлопанили.

— Удивительно и показательно то, что они так пышно празднуют Рождество и почти совсем не замечают Пасху, — говорил Торопцев.

— Я тоже всегда этому поражаюсь, — согласился отец Александр. — То есть получается, что в Европах признают бесспорным факт появления на свет младенца Иисуса, но к факту его беспримерного воскресения относятся скептически. Мол, это уже миф. А ведь и у них когда-то были художники, которые с восторгом и пронзительно рисовали Христово воскресение. Тот же Рафаэль, или немец Грюневальд. Но в последнее время, видать, у них материализм крепко пустил корни в душах. Перестали верить в то, что Христос воскрес и вознесся на небеса.

— А оттого они, возможно, и постепенно утрачивают облик человеческий, эти европейцы, — сказал Торопцев.

Он немного помолчал и вдруг решился признаться:

— Отец Александр! Грех на мне!

— Грех?

— Страшный грех. Я от вас скрывал одну вещь.

— Какую?

— Мой дед тяжело заболел, мучился и наложил на себя руки. Я его в детстве сильно любил. Хороший был человек. Лучший печник во всей округе. А я его всегда вписываю вам в поминание.

— Это, конечно, нехорошо, — нахмурился отец Александр. — Самоубийц не поминают. Вы больше так не делайте, не пишите его. А точно ли он наложил на себя-то?

— Упал с обрыва вниз головой. Не пьяный был.

— Может, оступился?

— Да нет, видели, как сиганул. Утверждают, что нарочно.

— Мало ли, что утверждают. Давайте так порешим. Вы его не поминайте сами. А я буду сам отдельно его поминать. Потому что вы такой хороший человек, а он вам дал производство!

— Спасибо вам, отец Александр! Я для вас раздобыл медицинский справочник. Вот, почитайте здесь.

Батюшка стал читать про тиф. Прежде всего, он узнал, что скрытый период этой болезни протекает не менее десяти суток, а с того дня, как они ходили в Сырую низину до исчезновения матушки, прошло не больше недели. Сильнейшая головная боль, высокая температура и состояние сильного внутреннего беспокойства — возможно, Алевтина Андреевна знала об этих первых проявлениях тифа и, почувствовав всё это, испугалась, что заразилась. Может, у неё сыпь на теле вдобавок образовалась. Но всё это никак не могло быть тифом, потому что и после инкубационного периода первые признаки проявляются не сразу, а постепенно. К тому же для сыпного тифа, который скосил узников и коменданта лагеря в Сырой низине, нужны были переносчики — вши. А их ни батюшка, ни матушка не имели. Витя и Людочка пришли к ним вшивые, но с той поры сколько уж воды утекло. Тогда же с этими насекомыми захребетниками враз было покончено.

Итак, получалось, что матушка ошиблась. У неё не было тифа. А если бы и был, то её можно было изолировать, и никому бы ничего не передалось. Бежавшего от смерти Ивана отец Александр вымыл в бане, переодел, обрил наголо, и у того тоже теперь не должны были водиться вши. Бедная матушка! Зачем она не посоветовалась с мужем, зачем не уточнила о том, как протекает тиф! Могла бы и точно так же раздобыть медицинский справочник!

Придя домой, отец Александр устало разговаривал с фотографией, на которой была изображена молоденькая Алевтина Андреевна, розовощёкая, с толстой русой косою, в тёмно-синем платье, усыпанном белыми цветочками:

— А всё потому, Аля, что тебе всегда хотелось поступить по-своему. Вот и навредила! Что же ты наделала, ласточка моя!

Она улыбалась ему с этого снимка с таким видом, будто говорила: «Да ладно тебе, Сашенька! Не всё ли равно?.. А там — так хорошо!..»

114.

К вечеру немцы совсем ошалели, все они перепились, тарахтели мотоциклами, палили из пистолетов, ружей и автоматов в воздух, а то и не в воздух, и по улицам села летели дурные пули. Спилили в лесу самую высокую ёлку, установили её на том месте, где когда-то стоял Ленин, а потом вешали партизан. Жители думали, они её наряжать станут, а они облили ель бензином и сожгли. При этом распевали:

— Stille Nacht! Heilige Nacht!.. 10

Хорошо, что день был холодный и промозглый, все сидели дома, никто не гулял. Отец Александр строго-настрого запретил своим попятам высовываться из дому. Так же поступил с домашними и Торопцев, но в первом часу ночи к нему громко и нагло постучали в двери. Открыв, он увидел на пороге двух подвыпивших офицеров СС и нового полицая Приставкина. Сверкая глазами, немцы что-то заговорили, а полицай перевёл:

— Господа офицеры хотят оказать вам честь и приглашают ваших двух девушек на вечеринку по случаю праздника Рождества Христова.

10

Тихая ночь! Святая ночь! (нем.) — Слова из рождественского песнопения Йозефа Мора и Франца Груббера.

— Скажите им, что мы люди православные и празднуем Христово Рождество через две недели. Если хотят, пусть приходят к нам в гости тогда, — ответил Торопцев, понимая, что просто так эти не отвяжутся.

— На-на-на-на-на! — глумливо заблеял один из офицеров, когда Приставкин перевёл им слова хозяина дома. Перед носом у Торопцева замаячил длинный указательный палец.

— Так не годится, — стал переводить Приставкин дальнейшие слова немцев. — Вам оказывают честь, и вы должны это понимать. У вас очень красивые девушки. Отдайте их, пусть повеселятся с офицерами великой Германии. А сами можете спать хоть до самого своего Рождества.

— Я ещё раз прошу извинения, но дочери останутся дома, — твёрдо объявил Торопцев.

Тут лица фашистов из весёлых и наглых стали обиженно-злыми. Один из них произнёс весьма гневную тираду, пытаясь запугать неуступчивого отца двух красавиц.

— Можете не переводить, — сказал Николай Николаевич полицаю. — Вероятно, меня осыпали угрозами. Скажите им, что, если надо, я буду обороняться. Но детей своих не отдам.

Один эсэсовец шагнул было в дом, но Торопцев успел захлопнуть дверь перед самым его носом. Почти тотчас за дверью загремели выстрелы, две пули пробили дверь и прожужжали в сенях, вошли в стены. После третьего выстрела за дверью раздался обиженный громкий возглас:

— Ah! Scheise!

После этого всё стихло, Торопцев осторожно выглянул в окно и увидел, как одного из офицеров, явно раненного, уводят Приставкин и другой эсэсовец. Вероятно, третья пуля срикошетила и нанесла рану самому стрелявшему.

— Васса! Надя! Катя! Костя! Дима! Оля! — закричал Торопцев. — Быстро одеваемся и уходим!

Оля сразу заплакала. Остальные без слов кинулись одеваться.

— Куда же мы пойдём, Коленька? — в ужасе вскрикнула Васса Петровна.

— В храме спрячемся. Я знаю, где там можно, чтоб не нашли.

В несколько минут они все собрались и готовы были бежать из дома, но оказалось, что уже поздно. Слишком быстро фашисты организовали своих людей, которые со всех сторон окружали дом. С улицы грянула пальба из ружей, пистолетов и автоматов, и дом мгновенно превратился в кромешный ад — всюду жужжали пули, летели осколки стёкол, посуды, вещей. Все попадали на пол, крича от ужаса. Упавший рядом с Торопцевым приёмыш Дима страшно застонал, кровь брызнула из него во все стороны. Пули рикошетили и впивались в лежащих на полу. Следом за Димой погибла Васса Петровна. Потом пуля размозжила голову Кате. Вдруг стрельба затихла. Раненный в плечо Николай Николаевич пополз в сторону погреба, простонав: