Поп

После службы он вышел из храма и долго смотрел в небо.

— Что там, батюшка? — спросил его Коля.

— Мне кажется, к нам сюда наши самолёты летят. Слышишь гул, Колюня?

— Ничего не слышно, батюшка.

— И что же, никто не слышит?

— Я нет. Я тоже нет. И я. И я, — отозвались дьякон Олег, Витя, учитель Комаринский и Ева.

— Странно, что вы такие глуховатые, — покачал головой отец Александр и отправился домой.

А через час советская авиация нанесла удар по селу Закаты. Бомбы рвались на улицах, сотрясая дома, валя заборы, рассыпая немцев по всем щелям и углам. Взлетела на воздух комендатура, были уничтожены два танка, стоявшие рядом с ней, и многих немцев и полицаев отправило летучее воинство во ад, туда, где, по словам отца Александра, уже уготовано было место и для Гитлера.

121.

В феврале отец Александр получил из Пскова циркуляр от Управления Псковской Православной миссии. В нём говорилось о том, что по указанию экзарха деятельность миссии прекращается. В случае объявления эвакуации церковные ценности необходимо будет вывезти в Псков. Кроме того, приказано было принять от церковных старост кассовую наличность и передать её вместе с церковными ценностями управлению миссии.

После гибели Торопцева отец Александр так и не удосужился избрать нового старосту. Дал себе слово, что сделает это на сороковой день.

— Получается, я сам себе должен отдать церковную наличность и везти её во Псков, — проворчал отец Александр. Он был недоволен тем, что экзарх сворачивает деятельность Псковской Православной миссии. — Ну и что, что вернутся большевики?

По всей Псковщине уже вовсю шла насильственная эвакуация населения. Ежедневно тысячи людей целыми деревнями угонялись в Прибалтику. Ждало своей участи и село Закаты. После авианалёта в селе было немного немцев, жили они по разным домам, и, быть может, поэтому село до сих пор не подверглось эвакуации. А потом немцы и вовсе исчезли.

122.

— Вот мы с вами, дорогие братья и сестры, вновь дожили до Великого поста, — произносил отец Александр очередную проповедь. — Дожили, в отличие от многих, кому Господь ныне уготовал свои лучшие небесные селения... Русская армия по всем фронтам гонит захватчиков с нашей земли. Скоро и сюда придут наши войска. И нас спросят, как мы жили под врагом. И мы ответим: жили честно, врагу не служили, души свои не погубили предательством...

Пришла Пасха, а вместе с нею и советские войска. Отец Александр радостно встречал их с иконой Александра Невского в руках. Он тщетно выглядывал:

— Сыночков... сыночков моих... нету ли?.. Сыночки мои! Среди освободителей пришёл и Лёшка Луготинцев. Он явился к батюшке и сказал:

— Отец Александр, тебе надо уходить. Тебя арестуют, это точно. Говорят, всем, кто участвовал в Псковской Православной миссии, арест и расправа. Хорошо, если в лагеря, а то и к стенке могут поставить. Я помогу тебе переправиться в Прибалтику.

— Нет, Лёша, мне со своей земли уходить некуда, — отвечал батюшка. — Здесь моя ненаглядная Алюшка похоронена, здесь все Торопцевы, другие мои прихожане. Здесь моя армия полегла. Про лагерь в Сырой низине слыхал, что с ним сделали? Один только спасся, жил у меня там же, где и ты прятался. За несколько дней до прихода наших ушёл. Сказал, пойдёт навстречу, а там будь что будет. А звали его Иван Три Ивана. Потому что был он Иван Иванович Иванчёнок. Ну а коли арестуют и упекут в лагерь — попощусь. Наступит для меня хорошая монашеская жизнь. Бог даст, и мученическую кончину приму.

Уходя дальше воевать, Лёшка Луготинцев переговорил с Евой:

— Ты мне давно понравилась. Ещё когда я под куполом прятался. Вернусь, пойдёшь за меня замуж?

— Ты вернись, а там видно будет.

С тем они и попрощались. Алексей отправился бить врага, а батюшка Еве дал наказ:

— Иди за него замуж, Муха. Он хороший парень. Главное, со дна потихоньку вверх поднимается. Ты ему будешь опорой в этом подъёме.

Еще через два дня отца Александра арестовали прямо на улице. В том доме, где он жил в сорок первом году, теперь временно разместился новый сельсовет и сельский комитет партии.

Допрашивали батюшку прямо в его храме. Двое. Один постарше, Наум Захарович, другой помоложе, Михаил Сергеевич. Наум Захарович спросил:

— Ну что, поп! Ты здесь сколько людей исповедовал?

— Не считал.

— Ну а теперь мы тебя здесь будем исповедовать. Ну что, поп, доигрался?

— Во что? — спросил отец Александр.

— В любовь с фашистами.

— Никакой любви у меня с ними не было. Можете у любого нашего сельчанина спросить.

— А вот мы сейчас и спросим первого попавшегося. Введите гражданина Лаврова.

Привели какого-то дедка.

— Гражданин Лавров, что вы можете сообщить следствию о взаимоотношениях гражданина Ионина с немецкими властями?

— Хорошие, — кивнул дедок

— Конкретнее.

— Чего?

— Приведите примеры.

— Да какие примеры! Целовался с ними взасос. Не разлей вода! Доходило до того, что этот поп прямо на улице встанет, бывало, с немецким полковником и давай обниматься, и целоваться с ним! Своими глазами видел. Тьфу!

Свидетельница Овсянникова дала гораздо больше показаний:

— Каждый раз в церкви этот с позволения сказать поп призывал верующих дураков любить Германию и подчиняться рейху. Прямо, как стыда-то нет у человека! А ещё священник! Расстреливать таких надо на месте! Фашисты к нему приходили всегда в гости, и он их очень любезно принимал у себя. Собирал по селу пищу и одежду. Якобы для того, чтобы отдать пленным советским. Их содержали у нас недалеко в лагере, в Сырой низине. А сам всё отдавал немчуре. И как его до сих пор земля носит! И деньги, которые дураки люди ему несли в церковь, все отдавал фашистам. Детей себе нахапал, разных, которые без родителей остались. Воспитывал их. Прививал любовь к Германии. Это у нас все знают, кого ни спросите!

Был ещё один свидетель. Какой-то болезненного вида человек по фамилии Новожёнов.

— Что вы можете рассказать о том времени, когда гражданин Ионин, он же священник отец Александр, пребывал в Пскове.

— Очень некрасивое было поведение у всех там священников, — сказал Новожёнов. — Всё мужское население города, включая меня, было арестовано. Поначалу арестовали и попов. Но часа не прошло, как немцы перед ними сильно извинились и отпустили. А те им за это чуть ли не руки целовали и клялись верой и правдой служить Германии.

— Вот видишь, попяра, — ликовал Наум Захарович. — Мы взяли первых попавшихся, и все они свидетельствуют о твоих преступлениях. Никто за тебя не заступился. Наконец-то я до тебя добрался. Давно у меня чесались руки тебя к стенке поставить. Что, будем продолжать опрос свидетелей?

— Таких? Таких больше не надо. Это всё липовые свидетели. Вы спросите моих прихожан, которые в церковь ко мне приходили.

— Эти, понятное дело, с тобой заодно. Кстати, фамилии их?

— Я фамилий не спрашиваю. Ко мне люди приходят по именам. Половина села были мои прихожане, и я всегда только против врага агитировал в своих проповедях.