Порт

«Все, на прежнем точка!» — подумал Петрович и оборотился к соседу, в котором еще при посадке что-то знакомое промелькнуло. Сосед был озабоченный солидный мужчина с круглым лбом и маленьким носиком. В полысевшей прическе его просвечивало темечко. Не стесняясь Петровича, он обстоятельно переодевался.

Лицо у него было крепкое и сильное, а тело размякшее, пухлое, подрагивающее жирком. Петрович поймал на себе его тяжелый взгляд и узнал Хвиюзова, большого своего начальника из главка. В море он часто принимал от него радиограммы с грифом КНЗП. Раз буква «з» присутствует, то уже вроде бы адмирал, хоть и рыбацкого флота.

Присутствие такого уважаемого соседа не доставило Петровичу особой радости, само собой получалось, что точка на прежней жизни вроде бы в запятую превращается.

Есть люди, которые не любят всяких начальников вообще. Потому что начальник тебя делает несвободным, он в жизнь твою вторгается и властен во многом ее изменить — чего же тут хорошего. Но Петрович привык за долгие годы начальство уважать, слушаться и особых хлопот от него не имел. Хотя и симпатии большой не испытывал. Как-то повода не было. Конечно, кто говорит, они такие же люди, как и все, но если честно, то и в чем-то другие. Дано им много, ответственности больше, спрос велик — этого не отнимешь. Государство о них лучше заботится, как бы повыше их ставит, приподымает над житейскими буднями, освобождая время для больших государственных дел, — так Петрович полагал, хотя лично с ними близко, скажем, за столиком, не общался. Если у капитана бывали такие гости, его почему-то не звали и, даже когда они в радиорубке на советах работали, не знакомили. Это он, Потрясов, их должен был знать, а не они его.

Правда, в одном рейсе на новом «немце» был у него партнер по шахматам, фигура выше, наверное, чем этот сосед, — из Москвы, из министерства. Весь рейс с ним играли. Тот ничего был мужик, простой, силен в эндшпиле.

Не то чтобы Петрович робел перед начальниками, но получалось так, что их он внимательней слушал, чем самого себя, словно они лучи какие-то невидимые испускали, сковывали его. И даже сейчас, умом понимая, что перед ним просто попутчик, поскольку он сам пассажир, да к тому же теперь и пенсионер, все-таки от прежнего почтения отделаться не мог.

Сосед еще и потому столько внимания привлек, что Петрович очень торопился ехать, торопился в свой новый дом. Но ведь в поезде можно торопиться и сидя и лежа, надо только время скоротать. В море он шахматами время сокращал, а если не было достойного партнера, читал книги. В дорогу, конечно, он подготовился заранее. Но сейчас застеснялся. Он поставил портфель рядышком и несколько раз ворошил содержимое, не решаясь достать. А потом вдруг стукнулись случайно две бутылки в портфеле, и звук этот вызвал на лице Хвиюзова поощрительный интерес. Он крякнул и потянул носом, хотя никакого запаха, конечно, быть не могло. Но Петрович понял, что тот не против, и выставил коньяк на стол.

— Вы позволите, только по одной, так сказать со знакомством! — кашлянув, предложил Петрович.

Тот охотно позволил.

Чокнулись, выпили, познакомились. Петрович не стал признаваться, кто он, сказал на всякий случай, что заготовитель. Какой, не стал придумывать, сказал — и ладно, для одного дня хватит. А сосед представился: «Начальник автобазы», — но фамилии не назвал.

«Когда же вас сняли?» — чуть было не выкрикнул удивленный Петрович, но вовремя понял, что снять Хвиюзова не могли, потому что в последнем рейсе самолично принимал от него радиограммы все с тем же грифом.

Так они и разговаривали первое время, спотыкаясь, когда разговор касался работы, а потом все уверенней стали выгребать на морские темы. Петрович осведомленность свою оправдал тем, что у него сын в «Тралфлоте» плавает, а сосед сказал, что сам раньше ходил помполитом и бросил это неблагодарное занятие, потому что такой неразберихи, как в рыбном флоте, навряд ли где еще найдешь. Так и сказал, отсекая Петровичу возможность посетовать на флотские порядки. Правда, во время разговора Петрович пробовал прорываться через выставленный заслон и начинал вопрос словами: «А вот, к примеру, сын у меня интересуется…» На что сосед неизменно отвечал: «Когда я был помполитом…»

Поезд к югу шел, и природа за окном все гуще наполнялась зеленью. Петровича тянуло туда, на улицу, по свежей травке пройтись, листочек размять в руках, понюхать, пожевать его горьковатую народившуюся свежесть, но он, когда подъезжали к станции, не решался выйти на платформу. Начальственный тенорок соседа рокотал в купе, и перебить его было невозможно: такая властная, закрепощающая сила звучала в его словах.

Когда проехали область, все основные производственные вопросы были уже решены, и в разговоре наметились пауза, антракт, как перед сменой отделения. Остановки пока не предвиделось, и Петрович попытался рассказать, что к жене едет в свой домик, что он новую жизнь там начнет, в которой все мечты его сбудутся, но сосед, не слушая, перебил и стал вспоминать, как он в море ходил и как по душе ему была та жизнь, и насколько там лучше по сравнению с берегом. Получалось так, что нынешнюю жизнь-то его и жизнью назвать нельзя: с начальством не ладит, жена болеет, сын от рук отбился, куда ни кинь — всюду клин.

А Петрович слышал, что сын у него на том же флоте служит, хороший, говорят, парнишка и штурман дельный. «Как же так?» — подивился он.

Оказывается, чуть ли не в первом же рейсе он связался с судовой буфетчицей и ушел из дома.

— Буфетчица-то которая? Из какого салона? — поинтересовался Петрович.

— Да вроде старшая, — припоминая, сказал сосед.

— Сколько же ей лет?

— Двадцать три, кажется. А в чем, собственно, дело? — посерьезнев, спросил Хвиюзов. Он не любил, когда ему вопросы задавали.

— Надо же, такая молодая, а уже старшая, — сказал Петрович дежурную на флоте шутку.

— Это как? — не понял Хвиюзов.

— Способная, значит.

— Да уж, способная, — нехорошо усмехнулся сосед. — Ты в море ходил, да? Я ходил, Мы что, их не видели?

Петрович не переносил, когда судовых женщин обижали словом ли, делом, и всегда за них вступался:

— А чего видеть-то? Всякое бывает и в море и на берегу. Еще неизвестно, где…

— Ну, бывает, бывает, — перебил его Хвиюзов. — Не о том речь. Ладно, пошла она в море, чтобы жизнь устроить, — кто камень кинет. Не о том разговор. Так вот: устроила, нашла, захомутала парня. Так теперь что? Казалось бы, живи да радуйся, бросай море, рожай детей, веди хозяйство — будь ты бабой, тем, кем тебе народу написано. Проявляй свои способности, пожалуйста. На кой тебе море? Так нет, она и сейчас ходит. Расписались дурни — их вместе не посылают. Она на одном судне, он на другом. Это что, семейная жизнь?

— Это, конечно, не жизнь, — посочувствовал Петрович.

— Добро бы, квартиры не было. Я разве против? Звал — не идут.

— Ничего, ребенок будет — осядут.

— Будет, будет, — уставясь в столик, проговорил Хвиюзов и вдруг вскинулся: — От кого он будет? От кого? Я что, для того столько лет тут ишачил, чтобы чужого внука нянчить? Мне вон советуют уходить. А куда себя деть?

«Верно, ведь он мне ровесник, — сообразил Петрович. — Там, наверху, очень-то не задерживают».

— Еду вот начальником, а кем вернусь — неизвестно, — вздохнул сосед.

В купе жарко было. Хвиюзов распарился, раскраснелся. Капельки пота блестели на больших залысинах, а дальше к темечку, под легким венчиком волос просвечивала красноватая, раздраженная кожа. Маленькие глазки обиженно блестели. Он покачивал зажатой в руке сигаретой и угрюмо молчал.

Петрович смотрел на него, не узнавая, словно тот со своей высоты спустился, растеряв по дороге всю начальственную стать.

«Рассказать бы парням на пароходе, вот рты-то поразевают», — подумал Петрович.