Поселение

– А остаться не хочешь?
– остаются, бывает, если никто не ждет особо.

– Да мы с Котрей решили уже - на юг сначала, прокашляться, а там посмотрим. Но сюда - нет, хватит Чалдонии.

Не знаю, от чего Женька собрался прокашливаться, от каких рудников, но Котря - гомерического здоровья, сплошной румянец от ушей до попы (целиком не видел, но пышет же - в метре потеешь), ядреный бабец, хохлушка, под сорок - самый сок.

Только вот от пасты "Поморин" ее тошнило - всем подряд жаловалась. Екатерина Батьковна вообще, но Котря - спаялось, даже муж, замполит, стал так называть.

(Все кликухи, усеченья имен, фамилий - для экономии разве? Ерунда. Для экспрессии. Кальтю же, на автобусе который, Кальтенбруннером зовем, не экономим.)

– Мужики, мою Котрю не обижайте там, она еще боится, - когда в лабазе начала работать.

Боялась, правда. Ворье же кругом, уголовники - того и гляди, не дай бог. Я как-то покрутился - и вышел, не купил ничего. Выскочила следом:

– А ну, расстегни телогрейку!

Расстегнул.

– Еще чего показать?

– Там смотреть нечего, у моего мужа все равно лучше.

Я-то без подковырки спросил, в простоте - шмон так шмон, дело привычное. Но не обиделся (может, и есть что смотреть, зачем такая предвзятость), а обрадовался:

молодец! Хоть здесь порядок, в этой ячейке общества, - надоели бесстыжие шашни кругом. Но зря радовался - Вертипрах уже реял, парил в вышине, хищный шнобель нацеливал...

А в один из дней загадочного для нас шухера - перед комиссией - замполит исчез.

С концами, как в нужник булькнул - без пузырей. Виталя мне утром (часа в два то есть, наше гаражное утро):

– Ленчик, я ночью в Соликамск гонял.

Меня-то сморило, я накануне рано задрых.

– Зачем?

– Замполит приказал.

– А ему что надо?
– я ревновал, если не через меня шоферов напрягают.

– Так я его и отвозил. Часов в двенадцать пришел, говорит: полный бак?
– Полный.

– Ну, через полчаса поедем. Из гаража когда вырулил, он подсел, с чемоданом:

Богданов, можешь фары не включать?
– Могу.
– Давай. За Серебрянку выедем - там включишь. Я даже испугался - что такое?

Что такое - это мы поняли уже, когда комиссия приехала. Но замполита больше никто в Серебрянке не видел. И пару офицеров перевели, кстати, и начальника поменяли. Прежний простым ДПНК стал. Но, думаю, не за Валеркины ноги, а за невыполнение плана - завалили мы четвертый квартал.

Больше всего меня разбирало: с рогами замполит сдриснул или бросил, негодяй, верную жену? Джексон утешал, что с рогами, - но я сомневаюсь. Закогтил он Котрю, скорее, уже после. Использовал ее шоковое состояние. Как же: муж с лучшим в мире

– растворился в ночи, как наваждение. Лет пятнадцать, там, совместной жизни.

Дочь школьница. Ну, Вертипрах рассеял тьму. Сплошное сияние впереди дочь к бабушке, сами на юг, африканские страсти - у Джексона два шара под крайнюю плоть закатано (еще на зоне - как предчувствовал, что с чемпионом соревноваться.) Счастливо, ребята! По газам!

XI

Что хорошо в долгом сроке (не чрезмерно, конечно, четвертные эти усатые - нет уж, не приведи Бог)?
– Что есть время помечтать, как его скостят. Тысячи дней, и в каждом - часок для смакования: вот, вызывают в ДПНК - распишись, пришел ответ из Москвы, сбросили тебе, завтра - свободен. Для того и прошения по помиловке пишутся - чтоб базу подвести под мечту, укоренить ее в реальности. Это ведь и на воле так: если только конца срока ждать - невыносимо, и вот - то до получки тянем, то до отпуска: нельзя жить без мечты.

И могло бы просиять - не так уж несбыточно, бывали случаи. Распуская ниточку судьбы, вижу ясно: Фаза, Фаза мне там оборвал, и - по-другому сплелся узор. Не жалею нисколько, да и глупо бы: узор-то другой возможен, но свитер - судьба эта самая - на меня же вязался. Хоть сначала начни: и любил, и сидел бы, и стихоплетствовал - это мое, мои размеры, неизменяемо. Ну, а плюс-минус годишник

– не суть. Это ведь не Аввакумово:

– Долго ли муки сея?

– До самыя смерти, Марковна.

И даже к такому был готов, но - переоценил свои возможности. Каждому бремя дается - точь-в-точь в меру сил (нам неведомую). А я и в холодной-то лишь пару раз сидел, - нет, далеко до протопопа.

Не на что роптать - за тридцать, а еще не повесился. И из самого тягостного до сих пор - вовсе не тюрьма, другое: пройти искус половой зрелости - и остаться человеком. Ведь как чуется в детстве: что-то нескладно в мире, неласково, неправильно живут. Так вот и задача: я научу, покажу - меня только и ждали, измаялись, бедные. Подрастаешь - выясняется: всему их уже учили, показывали - бесполезно! Все равно нервяки топчут друг другу. И тебя тут никто не ждал, - ну, родился, живи уж, не надоедай только. Словом, вот это мрачное битловское: "всё, что тебе остается, - это любовь" - последняя истина. Как раз к половой зрелости достигаешь. И всё спутывается: сводный хор сперматозоидов (их там несколько миллионов в каждой спевке) имитирует ангельский - и - веришь! Хорошо выводят!

Да, но я про Фазу хотел. Если Наташку и трудно понять, то Фазу - дело нехитрое:

Лорелея! Локоны эти обесцвеченные, чуть синева вокруг глаз, ключицы, косточки на запястьях - исчадье андеграунда, субтильная греза Чалдонии. Екнуло сердце столичного нонконформиста, и ей, видно, что-то помнилось под Фазиной плешью, потому что спелись быстро. Старший лейтенант Сойкин, инженер по озеленению, спит в будке на верхнем складе, а Фаза ему электропроводку в доме налаживает - до того увлекательное занятие, что однажды и одеться толком не успел: метров за двадцать они мужа в окно заметили - принесло в неурочный час.

– Ты чего здесь, Васильев?

– Да вот, розетку прикручиваю.

– Давно?

– Полгода.

Сойкин молча прошел в комнату, двустволку свою взял, переломил зачем-то, глянул в стволы, защелкнул обратно, патронов сунул в карман - и вышел. Фазе даже дурно стало:

– Натаха! Застрелится?

– Сейчас. Охотиться пошел.

И точно, Сойкин за ружьем и заехал - хотел тетеревов посшибать: все березы облеплены. Ну, и поохотился, от души. Только мазал много. А вечером синеву Наташкину усугубил основательно и сказал:

– Еще раз застану кого - на улице будешь ночевать.

А зима, между прочим, хоть и на убыль - но минус двадцать держится. На том тогда и кончилось вроде. Беда, что пристрастился и поколачивать стал Наташку регулярно. А зэков - вычеркнул из списков человечества. Чтоб хоть кому-то хоть что-нибудь - пусть отсосут. И когда из Москвы на меня характеристику затребовали: как, мол, сидит? Не рыпается? Можно скостить чуток? (такой порядок)

– нет, худого не написал, просто игнорировал. Что равнозначно. Дней триста мне лишних подарил для мечтаний. Не ехидствуя - царский подарок.