Поселение

– Ленуся! Да сними ты малахай свой! Не жарко тебе?

– Не хочу. У меня прическа позорная, - любимое словечко.

– Так мы тебя тут причешем, не боись.

– Отвяжитесь.

Заинтриговала, сил нет, - как Гюльчатай Петруху. Но сами стащить - не посягаем:

вдруг лысая окажется? Или в лишаях? Нет, лучше - возвышающий обман, локоны пепельные воображаем. И вот - пообтерлась, попривыкла к нам, конфет моих (изюм в шоколаде) с кило переклевала - и - нате, любуйтесь! Ну, не пепельные, русые всего лишь, и не локоны - прямые, зато - почти до пояса, густые, шелковые, в два водопада от пробора.

– Чего ты стеснялась-то?

– Та-а... Лень потом снова укладывать.

Думаю, просто до бани, немытые, не хотела показывать. И правильно. В самую десятку теперь пульнула, наповал. Даже Толян от скорняжества оторвался (а у него ответственный этап: обезжиривание):

– У моей супружницы первой такие были. Состригла, дура, потом, немодно, говорит.

А я тащусь от длинных волос.

Мы все тащились. Так бы и зарыться мордой! Орлы-то мои не решались, а я не утерпел, уткнулся сзади. И в духоте, в аромате этом - не пожалела шампуня!
– хоботом поерошив, приложился. Под затылком, в шейку. Зарделись ушки у лапушки, но строгость напустила:

– Думаешь, красивый, так все можно? Позорник.

Я еще и красивым ей кажусь! Не реальность уже - вольты, сон в летнюю ночь! Не знаю, чем бы кончилось - хорошо, Виноград подкатил. В город едет - надо метровым балансом грузить. Самосвал три куба берет, ерунда, но метровника - это с полтысячи бревешек, да уложить аккуратно, короче, сбил я волну, разрядился, протрезвел - а когда вернулись в будку - Ленуся благодать свою опять под шапку собрала, изюм в шоколаде доеден, ей домой пора.

XVI

"Зачем Герасим утопил Муму? Я не пойму, я не пойму..." - это Толян навывает свою любимую, докраивая малахай. У Ленуси выходной. У меня минор. Васильич свинтил куда-то - или дрыхнет в работящей будке, - без аккомпанемента остались.

– А Жулика тоже на шапку?

– Не, масть не та. На котлеты, если не зачумится.

Вовчик с Андрюхой малолетку вспоминают, страсти всякие - похохатывают при этом.

– Ленька, вот бы тебе где учителем, - Толян вдруг встревает.

– А что?

– Расскажите ему.

Рассказывают. За двойку - бойцы (это масть такая на малолетке) тубарь на уши ученику надевают. Буквально - с размаху так, берется за ножки тресь. Если грамотно - табуретка развалиться должна. Мощное средство. Великая дидактика.

Коменский не дотумкал.

"Мума еще могла бы долго жить..."

– На взросляк когда переводят - кажется: в рай попал, скажи, Андрюх?

Выстраиваем пирамиду беспредела по колониям: малолетка - на пике, общак (общий режим), усилок (это мой), строгач - самый спокойный.

"Могла гулять - среди полей, среди берез..."

– Нет, вы женские зоны забыли.

Забыли, точно. Так ни опыта нет, ни рассказчиков - как сравнивать?

"Ее так жаль, до слез, до слез..."

– У меня же жена - подельница. Откинулась в прошлом году, сюда ко мне заезжала.

Ну! Мы и не знали.

– А что ж не осталась?

– А вдруг мать умрет? Не пропишут потом, всё, прощай, столица.

Да, в Москве сурово с этим делом.

– И как на женской? Поделилась?

– Вкратце. Между малолеткой и общаком, примерно.

Вдруг звонок (у Толяна будка - вроде штаба, телефон стоит). Технорук Мухина спрашивает.

– Он только что вышел, гражданин начальник. Сейчас сбегаю за ним.

– А что за голоса в будке?

– Это ребята, дровники, погреться зашли.

– Дай их бригадира.

Вот напасть! Беру трубку.

– Почему не работаете?

– Так нет машин.

– Окомлевку колите, нечего сидеть. Я проверю.

Окомлевка - это пни такие, чуть не метр на метр, мы их целиком раньше грузили.

Десяток закатишь - машина с верхом.

– Блин, кончился курорт. Не могли тихо посидеть!

Возле каждого штабеля - гора этой дряни, как раз до конца срока хватит.

– Толян, это ты со своей Мумой. Я как чувствовал: накликаешь.

– Ничего, разомнетесь.

Размялись. Даже во вкус вошли. А что - за это ведь не платят, почему не поколоть? Десять шагов отсчитал, поставил колышки. Вровень с головой штабелек уложили - шабаш. Достаточно для отмазки. Уже прозреваю внутренним оком: весь нижний - в аккуратных поленницах, каждая щепочка - на пользу стране.

Возвращаемся в будку, там Юрок сидит. К моему черносливу пристроился.

– Базар к тебе. Пойдем, туз нарежем.

Не жду хорошего, без смешинки парень, тяжело с такими базарить.

– У тебя что с Ленкой?

– Ничего. Дурачимся... (еще какое чего - в смысле чувств, конечно, но кто мне Юрок, чтоб откровенничать?)

– Короче, если лезет к тебе - пни ее, суку. У нее же муж-зэк.

– Не замужем она, что ты гонишь.

– Муж. Не расписаны - все равно, вместе жили. Твоя бы блядовала, пока ты здесь,

– как тебе?

– Да на здоровье!
– легко так, искренне говорю, потому что нет никакой моей.

Вычеркнута.

– Ну, смотри, - не с угрозой, а, дескать, дело твоей совести. Кольнул-таки в уязвимое.

Что ж, спрошу завтра у Ленуси. Но - пнуть? Нога отсохнет. И почему это больше никто не в курсе про сожителя? И с чего это Юрок вдруг такой ревнитель очага? Не ожидал. Теряюсь в догадках. Расстроен.

– Ленька, чего там с Юрком терли-то?
– Толику день без сплетни - пропащий день.

– Спрашивал, у кого лучше бухало заказать, из шоферов, кто не палился ни разу.

– А что, жены бригадников не могут привезти?

– Нет, они же подписку давали: никакого алкоголя в поселок. Зачем им заморочки?

– А ты кого посоветовал?
– у самого-то свои каналы: капитан Мухин. Толян деньги дает - Васильич отоваривается в городе. Выгодно обоим: у одного зарплата целее, другому - зелье без палева.

– Никого. Уже два месяца не в гараже - откуда я знаю? Пусть к новому диспетчеру идет.