Потери
Шрифт:
Юрка поднялся и машинально сделал несколько шагов назад, стараясь точно попадать в свой же след. Но, уткнувшись взглядом в развороченное взрывом, обезноженное до культей тело Гейки, он снова бухнулся на колени и мощно, выворачиваясь наизнанку, стравил.
Только после этого пришло наконец осознание, что они, того не ведая, забрели на самое настоящее минное поле. И от такого осознания Юрке только теперь сделалось по-настоящему, по-животному страшно.
Текли минуты…
Он так и продолжал стоять на коленях, не рискуя даже просто пошевельнуться.
Текли минуты…
К
Текли минуты…
Страх постепенно сдавал позиции, уступая заторможенному безразличию, а вот чувство холода, напротив, все более усиливалось. В мозгу отчетливо прозвучала беззаботно-оптимистичная Гейкина фраза: «Вот сперва отогреемся малёха, а там – пожуём-увидим».
«Да, нужно как можно быстрее развести костер. Иначе я… иначе мне… Да, вокруг мины. Но нельзя же просто сидеть здесь и, ничего не предпринимая, тупо дожидаться смерти. От холода я вполне мог загнуться и в Ленинграде. Стоило проделывать такой путь, чтобы?.. Значит, надо идти… Ах да, спички. После последнего перекура они остались в бушлате Гейки».
Юрка опустился на четвереньки и, стиснув зубы, пополз к неглубокой воронке, в которой разметалось изломанное, еще каких-то десять минут назад полное жизни тело.
Отвернув голову, чтобы не видеть застывших распахнутых стеклянных глаз, замерзшими руками он принялся шарить по Гейкиным карманам – сначала наружным, затем внутренним. Итоговый улов составили: почти пустая пачка папирос, неполный коробок спичек, финка с наборной ручкой и невесть откуда у Гейки взявшаяся книжица-пропуск на имя учащегося ленинградского ФЗУ № 33 Лощинина Василия Ивановича.
Негусто. Учитывая, что главные, на вес золота, ценности – продукты и пистолет – остались в вещмешке, который взрывом сорвало с Гейкиного плеча и отбросило в сторону метров на десять. Казалось бы, что такое десять метров? Пустяк. Но этот «пустяк» следовало прошагать по минному полю.
«Ничего, – решил Юрка. – Если живым доберусь до леса, разведу костер, отогреюсь слегка, затем найду какую-нибудь длинную ветку, вернусь по своим следам обратно и попробую подцепить мешок».
Принять решение было много легче, чем начать исполнять его.
Юрка предельно осторожно вернулся к месту своего финального падения и с тоскою всмотрелся в, казалось бы, такую близкую – рукой подать! – кромку леса. Вот только видит око, да зуб… В какой-то момент взгляд его задержался на одинокой кривенькой березке, сиротливо смотревшейся на фоне выстроившегося в линию густого сплошного ельника.
«Вот на нее, строго на эту березку и пойду. А там – будь что будет!»
Юрка зажмурился и сделал первый шаг…
Второй… Третий…
– …Твою ж дивизию! Как его туда занесло?!
– Думали сохатый, а оказалось – больной. На всю голову.
– А ведь дойдет, язви его в душу, ей-богу, дойдет!
– Дуракам счастье, – равнодушно пожал плечами Битюг…
…Добравшись до спасительной березки, Юрка рухнул в снег и зашелся в близком к истерике не то хохоте, не то плаче.
И тут громом среди ясного небо жахнуло:
– Эй,
пацан! Тебе что – жить надоело?Юрка испуганно вскинулся, но уже в следующую секунду облегченно выдохнул, увидев перед собой двух мужиков в тулупах и ушанках, один из которых рассматривал его с явным добродушием.
Двух РУССКИХ мужиков!
– Я говорю: какого хрена ты на минное поле потащился? – повторил вопрос «добродушный».—Здесь кругом, специально для таких дураков, фрицы табличек наставили.
– У него, наверное, в школе двойка была. По немецкому, – насмешливо предположил второй.
– Дяденьки, а вы кто?
– Встречный вопрос: а кто ты? Ты откуда здесь взялся, весь такой запорошенный?
– Я из Ленинграда. Иду.
– Из Ленинграда? – посерьезнев, переспросил Митяй. – А не врешь?
– Нет.
– Чегой-то я сомневаюсь, – вынес свое суждение Битюг– До Питера отседова верст эдак под сотню. Я уже молчу за линию фронта и тылы немецкие. Так что давай не заливай тут, шкет!..
– Я правду говорю.
– Сколько тебе лет?
– Четырнадцать… Осенью будет.
– Ну-ну Документы есть?
На этот вопрос Юрка ответил не сразу. Потому как из всех документов у него сейчас имелись лишь захваченная из дому семейная фотография да обнаруженное в кармане Гейки чужое, непонятного происхождения, удостоверение.
– Есть.
– Покажь.
Делать нечего – Юрка достал и протянул Гейкину корочку тому, что поприветливей.
– Лощинин Василий Иванович. Учащийся ленинградского ФЗУ № 33,– прочитал Митяй и удивленно покачал головой: – Ну и ну, чудеса, да и только. Слушай, учащийся Лощинин, а вот взрыв минут пять назад – это шо такое было?
– Это друг мой. Подорвался, – с болью пояснил Юрка. – Мы с ним вместе… из Ленинграда… почти три дня шли…
– М-да… Вот ведь как, язви его, бывает. Такой путь проделать, чтоб под конец…
– Мы не знали, что здесь… Не видели никаких табличек.
– А куда шли-то?
– В Москву.
Битюг расхохотался:
– Слыхал, Митяй? Похоже, у него двойка не только по немецкому, но и по географии.
– Нормально у меня. По географии, – обиделся Юрка.
– На самом деле, Битюг, похоже, парни, сами того не ведая, неведомый нам черный ход из Ленинграда сыскали?
– Я ж про то и толкую – дуракам счастье.
– М-да… И чего прикажешь с тобой делать, Василий Иванович?
– Дяденьки, а вы… вы партизаны?
– Не-а. Мы эти, как их… санитары леса, – хмыкнул Битюг.
– Возьмите меня с собой, а? Пожалуйста!
– Так ведь, паря, как ни крути, других вариантов, похоже, все едино нет.
– Брось, Митяй! На фига нам сдался этот фабзайчонок [38] ? Самим скоро жрать нечего будет. И вообще: может, он того… засланный?
– Сам ты… засланный, – оскорбился Юрка. – И добавил сердито: – Вам еще только будет. А в Ленинграде уже давно – нечего.
38
Бытующее в те годы шутливое именование учащегося фабзавуча (фабрично-заводской школы).