Потери
Шрифт:
– Ладно, Васёк. Доставим тебя к командиру, а там пусть Трофимыч сам решение принимает. Опять же за коридор, вами найденный, доложить надобно. Это важно… Всё, братцы, двинули. А то морозец, язви его, совсем залютовал.
– А как же?.. – Юрка нерешительно оглянулся на целину– Надо как-то его… забрать оттуда… похоронить?
– Ну ты выдал, пионЭр! Нет, конечно, если есть охотка – смотайся, притащи. А мы тебя с Митяем здеся обождем, покурим.
«Добродушный» сочувственно приобнял Юрку за плечи:
– Мертвым, Васька, им все равно – где лежать и как лежать. Уж тебе-то,
– … Такие дела, брат Васька! Знаешь, а я ведь порой – нет-нет да и вспоминаю того паренька.
– Какого паренька?
– Приятеля твоего. Что на том проклятущем поле лежать остался, с оторванными ногами. Никогда его не видел, но, подишь ты, является.
– Вспоминаешь? Но почему?
– Закрадывается порой такая, язви ее, шальная мысля, что, послухай мы с Битюгом тебя в тот раз, в самом деле вытащи и похорони его по-человечески, может, оно бы и со мной как-то по-другому, иначе сложилось?
– В каком смысле?
– Оно, конечно, глупость, но… Может, мои, будь они неладны, клешни отхваченные – это как бы кара мне? Оттуда, свыше? За собственной душонки червивость?
– ВОТ ОН, голубчик! Сидит, пивко лакает. Я тебе где ждать велела?
Заслоняя солнце, грозной тенью над однополчанами нависла крупная, не самой приятной наружности тетка с сердитым лицом и бесконечно усталыми глазами. На изгибе правой руки ее висела туго набитая кошелка с торчащими хвостиками зеленого лука.
То была она – Мегера. Во всей своей монументальности.
– Зинуля, не шуми! – стушевавшись, взялся оправдываться Митяй. – Представь, боевого товарища встретил! Двадцать лет не виделись! Вот решили, чисто символически, отметить, так сказать.
– А поумнее ничего придумать не смог? Боевого товарища! Ты посмотри – сколько ему и сколько тебе, старому хрычу! – Тетка оборотилась на Барона и прожгла укоризненным: – А вам, молодой человек, должно быть стыдно. Ему же врачи категорически запретили пить!
Барон виновато развел руками, молча поднялся с асфальта, отряхнул брюки.
– Всё продала, Зинуля? – поспешил сменить тему Митяй.
– Одна кошка с трещиной оказалась.
– Разрешите взглянуть?
– Пожалуйста, – Мегера нашарила в кошелке глиняный брак, сердито сунула в руки Барону.
– А сколько стоит?
– Три рубля.
– Я возьму.
– Даже не думай! Если в самом деле нравится, так забирай. Считай, подарок тебе.
– Спасибо.
– Давай-давай, раздаривай. Ты же у нас богатей! Все, хватит тут рассиживаться!
Митяй виновато посмотрел на Барона:
– Васька, запиши адрес: Якиманка, 27, квартира 12. Два звонка. Завтра я цельный день дома, так что жду в любое время.
– Я сказала: пошли! Будет еще гостей зазывать.
– Да погоди ты, в самом деле! Дай хошь по последней с человеком перекурить? – начал потихонечку заводиться Митяй.
Он вытащил из кармана смятую пачку «Беломора» и досадливо сплюнул:
– Тьфу ты! Вот непруха: Васьк, мои, оказывается, мы с тобой обратно скурили.
Барон молча
подхватил свой чемоданчик, опустил глаза на Митяя и всмотрелся, запоминая, как смотрел всегда, прощаясь надолго.В этом его взгляде было сейчас всё: и радость нежданной встречи, и жгучая боль за старшего товарища, за то, сколь жестоко и несправедливо обошлась с тем судьба. Равно как и боль за самого себя, за свою маску блатаря, не позволяющую быть настоящим даже с человеком, который некогда спас ему жизнь. Боль за то, что едва ли им будет суждено увидеться в этой жизни снова.
Стыдясь невольно выступившей слезинки, Барон торопливо сунул руку в задний карман, достал тяжелый мельхиоровый портсигар и, наклонившись, сунул Митяю.
– Это чего?
– А это… тоже… считай, подарок, – сглотнув ком, пояснил Барон и, не прощаясь, быстро зашагал вверх по улице.
Так и ушел: в одной руке чемоданчик, в другой – глиняная кошка с трещинкой.
– Дай глянуть! – Мегера грубо выхватила портсигар, повертела в руках, заглянула внутрь: – Матерь Божья! Твой боевой товарищ, он что – миллионер?
– С чего ты взяла?
– Так ведь… деньги тут, в портсигаре. Целых двести рублей!
– У-уу!!! – резко изменившись в лице, не то завыл, не то заскулил Митяй.
– Э-э-ээ… ты чего?
– Эх, Васька-Васька… Он… он не придет. Ты хоть это понимаешь, нет? Не придет он завтра… Никогда больше не придет! Можешь ты хоть ЭТО понять?!!
– Мить, не надо! – Лишь теперь начиная что-то такое соображать, жена осторожно погладила мужа по голове. – Слышишь? Что уж теперь?
– Сходи в гастроном, возьми чекушку, – утирая рукавом слезы, глухо приказал Митяй. – Вот прямо сейчас.
– Мить, может, не надо?
– Я сказал: иди и купи мне бутылку! Быстро! И папиросы!.. У-ууу, курва!
Мегера испуганно отшатнулась – ТАКИМ своего мужчину она не видела никогда.
Сгрузив на землю кошелку, женщина покорно направилась в гастроном, а ее мужчина – безногий инвалид с навсегда солдатским, обветренным и морщинистым лицом – так и продолжал неподвижно сидеть, невидяще уставившись в направлении, в котором растворился Барон.
Сиротливым рядком стояли рядом пустые пивные кружки. Будто немые свидетели того, что эта мимолетная эмоциональная встреча не пригрезилась, а случилась наяву…
Рассказывает Владимир Кудрявцев
Олег Сергеевич услужливо раскатал серый ватманский рулон стенгазеты, придавил края предусмотрительно снятыми с полок томиками Ленина (порядковые №№ 16–19) и ткнул пальцем в обведенную красным карандашом рукописную передовицу:
– Вот. Эта заметка.
Я нацепил очки и взялся читать.
«…Более ста лет лежит в могиле Маркс. Но он жив, он действует, он поднимает на ноги рабочие массы, он поднимает целые континенты, и облик его – облик великого борца, великого человека – жив. А все те, кто хочет уничтожить огнем и мечом его ученье, исторически мертвы, хотя все еще скалят зубы, потрясают кулаками. От них останется смрад и мокрое место….»