Потерянное мной
Шрифт:
Зачем она лгала ему? Почему не рассказала всего, о чем передумала в эти часы, – а ведь думала она только о матери... Но ее вдруг чуть ли не взбесил его скорбный вид, его заботливость, показавшаяся ей фальшивой и неестественной, и она говорила, с улыбкой глядя на него:
– Откровенно говоря, мне и думать о ней не хочется – я давно уже забыла о ней, а начинаю вспоминать – приходит в голову почему-то только одно плохое. Сейчас вот очень хорошо помню, как она несколько раз пыталась запретить мне учиться, как я голодала два года... Отлично помню, что она говорила мне тогда, что я отвечала ей, а вот какая она была тогда – совсем не помню. Понимаешь, лицо ее не могу вспомнить... – Вот тут Ольга говорила правду – лицо матери вспомнить ей действительно никак не удавалось. – У меня даже фотографии
Ольга говорила – и думала: «Господи, какой же ты... Останови меня, скажи какое-нибудь живое человеческое слово, попытайся понять меня...» Но Юрий с каким-то растерянным удивлением отвел взгляд и пробормотал:
– Да нет, я не голоден...
Наверно, он принял ее спокойствие за чистую монету, и ее слова показались ему очень странными – ведь нельзя быть такой спокойной и равнодушной, если где-то далеко умирает мать, надо думать о ней – и вдруг эта неуместная улыбка и прозаическое: «Я сейчас что-нибудь приготовлю тебе...»
И Ольга отвернулась, вздохнула. «Эх, Юра, Юрочка, неужели жизнь за все твои годы ни разу как следует не ударила тебя? Хотя за что тебя бить...»
Он еще почти час просидел у нее – Ольга была спокойна и молчалива, изредка поглядывала на него, видела его растерянность и недоумение и, наконец, спросила:
– Что смотришь так... по-ученически? Не знаешь, как вести себя?
Он только покачал головой, явно не зная, что ответить, и Ольга вздохнула:
– А никак не надо вести себя... Вот думаю: ехать мне или не ехать?
Зачем она говорила это? Ведь с первых же минут, как прочла письмо Коли, Ольга знала, что поедет... Но сейчас, заметив нескрываемую растерянность Юрия, она с раздражением спросила:
– Ведь надо ехать, а?
– Надо, – сказал Юрий.
– Надо? – Ольга подняла брови. – А почему, собственно, надо? Почему ты считаешь, что надо ехать?
Кажется, он едва удержался, чтобы не пожать плечами, – ответ, конечно, представлялся ему само собой разумеющимся.
– Ну? – Ольга прямо смотрела на него немигающими глазами.
– Не знаю, – тихо сказал Юрий. – Просто думаю, что ехать надо, несмотря на всякие «но»...
– Да какие тут могут быть «но»? – вспылила Ольга. – Юра, ты только вдумайся, о чем я говорю. Ведь мать умирает, понимаешь, мать! А я говорю, что мне не хочется ехать туда, а ты... Послушай, – Ольга снова стала спокойной, – а если бы я и в самом деле не поехала, ты очень удивился бы? Ну, скажи честно?
Юрий молчал, не глядя на нее. И ей почему-то стало жаль его. Она сказала:
– Ты иди, мне надо подумать...
Прощаясь, она чуть было не сказала ему:
– А ведь мне действительно очень не хочется ехать туда...
Наконец-то кончилась эта невыносимо длинная и утомительная дорога, и вот – шла Ольга по тем же улицам Селиванова, по которым уходила отсюда девять лет назад, и так же грязно и уныло было кругом, и даже дождь, кажется, был точно такой же, как тогда – мелкий, холодный, настоящий осенний дождь, хотя и была сейчас весна... И все, все остальное было точно таким же, и на какое-то мгновение у нее мелькнула сумасшедшая мысль – да точно ли сейчас шестьдесят первый год, а не пятьдесят второй? Но год был шестьдесят первый. Просто время, наверно, забыло заглянуть сюда. Время только ослабило память жителей этого городка – никто не узнавал ее, хотя Ольга узнавала многих... Неужели так сильно изменилась она?
Около школы Ольга постояла несколько минут, пытаясь вспомнить – всегда ли она была такой маленькой, и невзрачной, или время так состарило и разрушило ее? В школе шли занятия – за мутными окнами шевелились какие-то неясные тени. Тот угол, где была комнатка тети Даши и где Ольга прожила два года, совсем осел, рама окна перекосилась и треснувшие стекла были подклеены бумагой. Окно было задернуто занавеской – значит, тетя Даша все еще живет там... А может быть, уже не тетя Даша, а кто-то другой? Наверно, из-под пола по-прежнему все время дует, а крыша совсем протекает – не похоже было, чтобы ее основательно чинили, тогда еще потолок всегда был сырой и темный, и
после дождей штукатурка начинала обваливаться и падать на пол...Ольга понимала, что надо зайти в школу, увидеться с учителями и тетей Дашей, и знала, как все будут рады ей, будут восхищаться, но время шло, а она все не решалась войти во двор, а когда зазвенел звонок и внутри что-то задвигалось, затопало, зашевелилось – она повернулась и быстро пошла прочь. «Потом, на обратном пути», – подумала она.
В деревню добралась, когда стало темнеть. Шофер ссадил Ольгу у развилки, и отсюда до дома надо было идти через всю деревню. Ольга шла по широкой улице, оглядывалась кругом – и опять было то же странное чувство, что ничего, совсем ничего не изменилось здесь за девять лет. А изменения были – тянулись по улице столбы с провисшими проводами, которых не было тогда, темнели впереди длинные низкие строения – должно быть, новая ферма, решила Ольга, – да и сама улица стала немного длиннее – появилось несколько новых домов. Пусто было на улице, редкие прохожие, попадавшиеся навстречу Ольге, не узнавали ее, окидывали любопытными взглядами и шли мимо, ни о чем не спрашивая. И дом – ее дом – как будто совсем не изменился, только крыша залатана в двух местах да ворота выкрашены заново.
Узнали ее не сразу. Первой неуверенно подошла Верочка, покраснела и опустила глаза. Ольга притянула ее к себе – Верочка неловко уткнулась куда-то под мышку ей, а Ольга крепко прижала к груди ее светловолосую голову, пахнущую дешевым мылом. Оглядела избу, увидела пустой стол, Колю, вставшего при ее появлении, потом – аккуратно прибранную кровать матери, и поняла, что мать умерла, и что-то вдруг остановилось в ней – и только потом она поняла, что плачет...
После первых неловких и бессвязных фраз, из которых Ольга узнала, что мать похоронили позавчера, а ее уже и не ждали, стали понемногу успокаиваться, присматривались друг к другу, говорили уже не так принужденно. Собрались ужинать – Верочка подавала на стол, а Коля отправился в сельпо. Ольга жадно вглядывалась в Верочку – хотелось знать, что скрывается за этим смущением и опущенными ресницами, действительно ли рады ей здесь? Верочка была тонкая и худенькая, смотрела все куда-то в сторону, а встречаясь глазами с Ольгой, краснела и опускала голову, и ничего нельзя было увидеть в ее взгляде.
– Ты что, шестой кончаешь? – спросила Ольга.
– Шестой, – тихо ответила Верочка, не поднимая.
– А учишься как?
– Хорошо... На четверки и пятерки.
– А чего больше?
– Пятерок, – сказала Верочка и наконец-то посмотрела на Ольгу, и опять покраснела, и снова начала вытирать вилки и ложки, и без того натертые до блеска, и стояла перед Ольгой словно виноватая ученица перед строгим учителем.
Вернулся Коля, поставил на стол пол-литра водки и бутылку яблочной настойки.
– Наверно, не очень хорошая, – неуверенно сказал он, крутя в руках бутылку с настойкой.
– Ничего, – улыбнулась Ольга, рассматривая Колю, – обойдемся как-нибудь... – И добавила: – Экий ты... большой...
– Да, – усмехнулся Коля, – ростом бог не обидел.
А был он не только высок, но и вообще очень крепок – широкоплечий, с большими и, видимо, очень сильными руками, и выглядел значительно старше своих девятнадцати лет. На Ольгу он смотрел спокойно, не выражая ни радости, ни неприязни, – и она с горечью подумала, что ему, кажется, все равно, приехала бы она или нет... Или все это только маска? Решить было трудно – Ольга почти ничего не знала о нем. Знала, что после окончания семилетки Коля два года работал в колхозе, потом – курсы трактористов, сейчас – в МТС и – что еще? Стоял перед нею незнакомый человек, ее брат, и как будто даже не хотел, чтобы о нем узнали побольше, – на вопросы отвечал коротко, да и сам, если и расспрашивал, то больше, кажется, из вежливости. Она заметила, что Коля рассматривает ее каким-то чересчур мужским взглядом, словно перед ним сидела не сестра, а просто посторонняя девушка, за которой при случае можно и приударить. И что-то вроде насмешливого осуждения мелькнуло в его глазах, когда он смотрел на ее накрашенные ногти и затем скользнул взглядом вниз, на открытые колени, и Ольга поймала себя на желании одернуть юбку и выпрямиться.