Потерянное мной

Разговор не получался. О матери, словно сговорившись, не упоминали, говорили больше о соседях, знакомых, Коля выкладывал новости, скопившиеся за эти годы, отвечал на ее вопросы. Не много же было новостей... А ведь девять лет прошло, девять лет... Верочка и вовсе молчала, поминутно вставала, шла к печке или в погреб. Коля незаметно выпил больше половины бутылки, но как будто совсем не опьянел. Наверно, часто выпивает, подумала Ольга. Сама она выпила только одну рюмку.

Сидели допоздна, иногда подолгу молчали, придумывая, что бы сказать еще, и спрашивали о чем-нибудь мелком и незначительном, а о главном по-прежнему не заговаривали.

Верочка явно устала, у нее слипались глаза, и Коля наконец сказал ей:

– Иди спи, мы еще посидим.

Верочка встала и сказала, заикаясь от волнения:

– Я вам в прежней комнате постелю.

Верочка в первый раз прямо обратилась к ней, и Ольгу больно укололо и удивило это «вы» и то, что Коля принял это как должное.

– Хорошо, – не сразу сказала Ольга и как можно мягче добавила: – Только не нужно говорить мне «вы».

– Ладно, – покорно согласилась Верочка и ушла стелить постель. А потом все равно говорила Ольге «вы», и каждый раз Ольга как будто слышала: «Чужая... Чужая...»

Оставшись вдвоем, молча сидели, поглядывая друг на друга.

Коля опять налил водки, вопросительно посмотрел на нее – Ольга тоже налила себе и кивнула:

– Ну, выпьем...

Выпили.

Ольга закурила – первый раз за вечер. Коля покосился на нее – Ольга пододвинула ему пачку «Джебеля»:

– Кури.

Коля повертел в руках сигареты и положил обратно.

– Я уж лучше свои.

И задымил «Севером».

– Что мама... – тихо заговорила Ольга, – говорила обо мне...

Она хотела сказать «перед смертью», но не смогла выговорить этих слов.

Видимо, Коля ожидал этого вопроса и сразу ответил:

– Нет, ничего не говорила. Она последнее время почти без памяти была. Даже перед смертью не пришла в себя.

Коля же слово «смерть» выговорил легко, как самое обыкновенное и привычное.

– А от чего она умерла?

– Сердце... Давление у нее было высокое, последние два года она уже и работать не могла, почти все время лежала...

Вот так... Два года мать болела, а ты даже не знала об этом... И не странно ли это – спрашивать, от чего умерла твоя мать?

– Осенью она совсем слегла, удар у нее был, речь отнималась, – продолжал Коля. – Мне тогда еще сказали, что второго удара она не выдержит, хорошо, если до весны дотянет... Точно угадали, как в аптеке, – с тихой злостью сказал Коля.

Помолчали.

– Что же делать будешь? – спросила Ольга.

Коля неопределенно пожал плечами.

– Да что делать... Что и раньше. Работать.

– Учиться дальше не думаешь?

Он удивленно взглянул на нее, как будто она сказала какую-то глупость.

– Да какое же для меня теперь ученье, сама посуди? И где? Мне ведь еще и в армию идти. В этом году должен, да военком говорил, что отсрочку на год, а то и два могут дать в связи с семейными обстоятельствами.

– А что же ты... раньше мне не написал?

– Мать не велела, – тихо сказал Коля, не глядя на нее. – Приказывала и вовсе не писать, это уж я сам...

Ольга глубоко затянулась, щурясь от дыма.

– А ты что, жениться думаешь?

От этого неожиданного вопроса Коля смутился.

– Да думаю...

– И на ком, если не секрет?

– Да какой там секрет, вся деревня знает... На Маше Зиновьевой. Да ты вряд ли помнишь ее, их ведь там много, а тогда она совсем еще девчонкой была. Ей и сейчас-то еще восемнадцати нет.

Ольга, хоть и знала Зиновьевых, действительно не могла вспомнить Машу.

– И когда свадьба?

– Да осенью, должно быть, после уборки... Приедешь?

– Вряд ли.

– А то приезжай. Если в деньгах дело, – Коля покраснел, – то я найду, не беспокойся. Я ведь хорошо зарабатываю, в весну и лето иной месяц больше двух сотен выходит, – не удержался Коля, чтобы не похвастаться.

Ольга усмехнулась.

– Да нет, не в деньгах дело. Времени не будет, работы много. Я и сейчас-то еле выбралась.

– А-а... Ну, смотри сама.

Отказом ее он как будто совсем не огорчился.

– Ты, может, думаешь, что рано женюсь? – вдруг спросил Коля.

– Да ничего я не думаю.

Но он все-таки стал объяснять:

– Можно бы и подождать, да ведь надо же кому-то хозяйство вести. Верке одной не справиться, и так с ног сбивается. Да и для Маши так лучше – уж больно тесно они там живут, их же девять душ.

Ольга промолчала.

– А ты? – спросил Коля.

– Что я? – не поняла Ольга.

– Не замужем?

– А-а... Нет.

– И не собираешься?

– И не собираюсь, – почему-то сказала Ольга и спросила: – А как же Верочка?

– А что Верка? – Коля пожал плечами. – Так и будем вместе. Пусть пока учится. Маша девка хорошая, обижать ее не будет, да и я не позволю.

– Десятилетку у вас открывать не собираются?

– Не слыхать. – Коля пристально посмотрел на нее. – Ты не думай, я ее неволить не собираюсь. Захочет дальше учиться – пускай уезжает в Селиваново, я ее без поддержки не оставлю.

Коля говорил так, словно и мысли не допускал, что Ольга может иметь какое-то отношение к Верочке, к ее будущему, это должно заботить только его самого, Колю, – и Ольга вдруг отчетливо, почти со страхом подумала: «А ведь похоже на то, что ты действительно совсем чужая для них... Совсем чужая...»

И опять замолчали – теперь уже надолго. Коля допил остатки водки, Ольга пить не стала и вскоре поднялась из-за стола:

– Ну что, спать будем?

– И то верно, – с видимым облегчением сказал Коля. – Ты же устала с дороги.

Он проводил ее в комнату и, прежде чем уйти, задержался в дверях, спросил как бы с усилием:

– К матери-то... пойдешь?

И Ольге неудержимо захотелось плакать – и оттого, что он задал этот вопрос, и как он сказал – «к матери», словно она была еще живая.

Ольга закусила губу и кивнула.

Коля, заметив свою неловкость, виновато сказал:

– Я ведь потому спрашиваю, что в этих туфлях ты не пройдешь, сама видишь, какая грязь у нас... Скажешь Верке, чтобы нашла тебе сапоги, мне-то с утра на работу. Постараюсь вернуться пораньше.