Потерянные души Уиллоубрука

Сейдж опустила глаза; отвращение бушевало в ней, как огненная буря. Они уже сто раз цапались по этому поводу, и тут ей никогда не одержать верх. Ее отец — негодяй и всегда будет таковым. Даже если бы он все эти годы присылал деньги, мать с Аланом никогда бы в этом не признались. И эти лишние деньги, скорее всего, были единственной причиной, по которой Алан еще не отделался от самой Сейдж.

— Вы когда-нибудь навещали ее? — спросила она. — Вы с мамой ездили к ней в Уиллоубрук?

Алан взял пиво с журнального столика, сделал большой глоток, затем кивнул:

— Один раз.

— Один? — Сейдж изумленно уставилась на него. — Только один раз и съездили?

— Твоей матери оказалось не по силам видеть дочь такой. А твоя сестра даже не поняла, что мы приезжали, типа в коме была или вроде того. Сидела, вытаращив глаза, и просто смотрела, не соображая, что происходит.

— О господи. И маме не хотелось навестить ее? Убедиться, что она в порядке? Розмари, наверное, была в ужасе и ничего не понимала!

Побагровев от злости, Алан грохнул пивной бутылкой по столику.

— А теперь слушай сюда! Твоя мать сделала все, что могла. Она ни в чем не виновата, так что не надо на нее всех собак вешать.

Сейдж уставилась на него, не зная, то ли она сейчас закричит, то ли ее стошнит. Ее сестра жива, но шесть лет просидела в психушке. А мать ездила к ней только раз. Один-единственный раз. Розмари, должно быть, была просто раздавлена и до смерти испугана, не понимая, что она такого натворила, чем заслужила такое ужасное обращение. Наверное, удивлялась, где Сейдж, почему любимая сестричка не приезжает к ней, не спасает ее, даже не пришлет ни письма, ни открытки. Сейдж была вне себя от ярости.

— Я бы ее навестила, — выговорила она. — Если бы ты не скрывал правду.

Отчим пожал плечами.

— Не знаю, что тебе сказать. Говорю же, не от меня зависело.

— Ты мог бы мне рассказать, когда мама умерла.

— Зачем? Что изменилось бы?

— Я могла бы поехать к сестре! Могла бы сказать ей, что люблю ее. Могла бы попытаться помочь ей выздороветь.

Алан закатил глаза.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Если бы все было так просто! Каждое посещение, мать его, требовалось планировать на месяц вперед, и по большей части кончалось тем, что его под каким-нибудь предлогом отменяли. Вечно ссылались на «благо пациента».

— Так вы все-таки пытались навестить ее снова?

— Несколько раз, ага. Но говорю же, твоей матери это оказалось не по силам.

— А как насчет комнаты Розмари? Помнишь, она вставала и бродила по ночам. Вы подобрали ей удобную и безопасную палату?

Он покачал головой.

— В палату нас не пустили. Розмари вывели к нам в коридор. Там все провоняло дерьмом.

Глаза Сейдж налились слезами. Бедная Розмари.

— Ты поедешь в Уиллоубрук выяснить, что с ней?

— Нет. Мы ничего не можем сделать. Да она и не вспомнит меня. Врачи сказали, что позвонят, как только найдут ее.

— Но мы могли бы помочь с поисками, — возразила Сейдж. — Могли бы тоже поискать ее.

— Я не могу. У меня работа.

— Возьми больничный.

— Говорю же, не могу, — отозвался Алан. — К тому же доктор по телефону сказал, что пусть лучше этим занимаются профессионалы.

Она видела, что в отчиме опять нарастает злоба: раздутые ноздри, напряженная челюсть. Плевать.

— Ну ясен перец, — хмыкнула она. — А то ты, не дай бог, не сможешь дуться в карты в обеденный перерыв и зашибать с дружками. Не дай бог, придется заботиться еще о ком-то, кроме самого себя.

Он снова подступил к ней, готовый взорваться.

— Попридержи язык, девонька. Проявляй уважение, пока живешь под моей крышей.

— Ага, сейчас, уважение тебе, — фыркнула Сейдж. — Особенно после того, что вы сотворили с Розмари! Особенно после того, как ты столько лет врал мне о ней!

Оскалившись, он занес руку, но ударить не успел: она увернулась, выскочила из гостиной и выбежала по коридору на улицу, смахивая жгучие слезы ярости и разочарования. Ей было необходимо выпить. И рассказать о произошедшем Хэзер и Дон — они навели бы ее на какую-нибудь дельную мысль.

Но от подруг не вышло никакого толку. Вместо этого они напились и начали приставать с вопросами, считает ли Сейдж, что это Кропси похитил Розмари, и что она будет делать, если на сей раз Розмари действительно умерла.

Глава вторая

Стоя на тротуаре у автобусной остановки, Сейдж еще раз глубоко затянулась сигаретой. В душе у нее клокотало негодование. Как мать могла лгать ей все эти годы? Она говорила, что Розмари кремировали, потому что похороны им не по карману. Она видела, как страдает Сейдж, видела, что глубокая скорбь неделями не дает дочери ни есть, ни спать, а ведь все это время у нее была возможность облегчить ей боль, сказав правду. Конечно, Сейдж расстроилась бы, узнав, что сестру отослали, но так было бы лучше, чем думать, что она мертва; лучше, чем думать, что она умерла в одиночестве и не могла дышать, подключенная к трубкам в холодной больничной палате. Если бы Сейдж знала, что Розмари все это время была жива, она могла бы съездить в Уиллоубрук, навестить ее, привезти цветы, открытки и игрушки. Увидеть ее, подержать за руки, сказать, что любит ее несмотря ни на что.

Как вообще мать могла запереть собственную дочь? Разве любить не означает принимать друг друга и беленькими, и черненькими, помогать друг другу преодолевать трудности? Кому, как не матери, положено любить и до конца дней защищать своих детей? Сейдж никогда не забудет свою первую ночевку у Хэзер, мать которой спросила, не хотят ли девочки заказать пиццу, и подшучивала над ними, что они ночь напролет будут болтать о мальчиках; как на следующее утро она хлопотала на кухне, готовя яичницу и блинчики, спрашивая, что они хотят: апельсиновый сок или какао. Неужели а других семьях всегда спрашивают, что ты хочешь на завтрак? Мать Сейдж вечно забывала купить хлеб и молоко.

За прошедшие годы Сейдж убедила себя, что мать начала отдаляться от нее после смерти Розмари. Во всяком случае, именно эту историю она рассказывала себе, и именно эта история позволяла ей сохранять мужество. Но Сейдж в нее больше не верила, особенно теперь, когда знала, что Розмари жива.

Она обвела взглядом парковку у автобусной стоянки, плавный спуск дороги, серый асфальт, врезающийся в скопище зданий, телефонных столбов и электрических проводов. Ее взгляд невольно устремился через Верхний Нью-Йоркский залив к панораме Манхэттена, где над океаном вздымалась толчея небоскребов, как Изумрудный город в «Волшебнике страны Оз». Когда они с Розмари были детьми, еще достаточно маленькими, чтобы пребывать под невинным очарованием мира, представлявшегося им безопасным и надежным, отец говорил им, что город никогда не утонет, потому что его держит волшебство, а миллионы сверкающих огней в зданиях и вокруг них подпитываются пыльцой фей. Когда через несколько лет папа уехал, Сейдж гадала, нельзя ли наколдовать, чтобы он вернулся. Каждую ночь она смотрела на далекий город из окна своей спальни, умоляя фей, или кто там отвечал за волшебство, вернуть его домой. Но у нее никогда ничего не выходило.

Как поступил бы отец, узнав, что сделали мать и Алан? Встревожился бы? Понял бы? Возмутился? Если бы Сейдж сумела рассказать ему, он наверняка помог бы с поисками. Может, когда Розмари найдется, они снова станут семьей? Она сильно прикусила губу. Было слишком поздно для волшебной пыльцы и желаний. Отец ушел не просто так; он не захотел быть частью их жизни, и какая бы ни стояла за этим причина, тут ничего не изменишь. Сейчас ей остается только искать сестру. А что будет потом, никто не знает.