Потерянные души Уиллоубрука
Шрифт:
— Ясно. Что ж, еще раз спасибо за помощь.
— Не за что. — Он положил руку на дверной рычаг и подождал, пока она выйдет. — Будь здорова.
У ступенек автобуса ей в сабо набился снег, и ноги мгновенно заледенели. Она повернулась, чтобы помахать водителю, но он уже закрывал дверь. Чертыхаясь про себя, Сейдж направилась по заметенному снегом тротуару к кирпичному зданию. Поднявшись по ступеням, замешкалась, раздумывая, постучать ли в солидные двустворчатые двери или просто войти. Потом нажала на дверную ручку, и та повернулась. Одна створка двери со щелчком открылась, и Сейдж вошла внутрь.
В небольшом вестибюле она сбила снег со своих сабо на просторном дверном ковре и остановилась перед вывеской на стене: «Приемный покой: отделения острой и хронической
Оставалось только зайти и спросить. Через еще одну двустворчатую дверь Сейдж вошла в помещение, похожее на зал ожидания. Прямо перед ней за столом сидела секретарша в очках «кошачий глаз» и просматривала стопку бумаг. За исключением отгороженной канатиком странной лестницы в дальнем углу, в зале царила обманчиво-расслабляющая обстановка, напоминающая приемную врача: выложенный плиткой пол, мягкие кресла, на стенах — картины с изображением гор и озер. На столике в углу лежали журналы — «Нэшнл джиогрэфик», «Сайколоджи тудей», «Беттер хоумс энд гарденс», а через дверь смежной комнатки виднелись игрушки, книжки и детские стульчики. Затем она заметила зловещего вида гаргулий на перилах огороженной лестницы, и ей сразу вспомнились слухи о сатанинских ритуалах, проводимых под старым туберкулезным санаторием. Что, черт возьми, означают эти жуткие фигуры? Она вздрогнула, но тут же отмахнулась. Сейчас не время бояться страшилок.
В зале не было никого, кроме азиатской пары из автобуса. Жена сидела в каменной неподвижности, затравленным взглядом уставившись в пол, муж успокаивающе держал ее за руку. Подняв голову, он устало улыбнулся Сейдж. Не желая показаться недружелюбной, она улыбнулась в ответ, затем направилась к секретарше.
— Да? — сказала та, отложив лист бумаги. — Чем могу помочь?
— Я ищу свою сестру, Розмари Уинтерз, — пояснила Сейдж. — Она учится здесь, но вчера моему отчиму позвонили и сказали, что она пропала.
Секретарша в замешательстве — а может, от утомления, трудно было сказать, — наморщила лоб.
— Подождите немного, пожалуйста, — попросила она, доставая папку. Потом перелистнула страницу и стала водить пальцем по следующей. Убрав папку на место, секретарша сняла трубку и, деловито улыбнувшись Сейдж, указала в сторону зала ожидания: — Присаживайтесь, пожалуйста. К вам скоро подойдут.
— Спасибо, — поблагодарила Сейдж. Она выбрала место у стола, изо всех сил стараясь расслышать телефонный разговор. Когда секретарша отвернулась и зашептала в трубку, Сейдж ощутила каменную тяжесть в груди. Может, есть плохие новости о Розмари и секретарша не хочет сама сообщать их ей. Потом секретарша повесила трубку, что-то записала и, старательно избегая взгляда Сейдж, принялась перебирать бумажки на столе. Сейдж сцепила руки и попыталась успокоиться. Стоп, не нужно себя накручивать. Напридумала невесть чего. Секретарша и на азиатскую пару ни разу не взглянула, с чего бы ей глядеть на Сейдж. Судя по размерам Уиллоубрука, перед ней люди сотнями проходят. А тут работать надо. Где взять время переживать о каждом, кто входит в эти двери!
Сидя в ожидании, Сейдж невольно представляла себе сестру в этом же зальчике: как ее мать и Алан разговаривают с секретаршей, а потом кто-то уводит Розмари. Мать хоть поинтересовалась, где станет жить ее дочь? Спрашивала ли, будет ли у нее отдельная палата, или ее поселят с другими девочками? Глаза Сейдж наполнились слезами. Розмари, надо полагать, была до смерти напугана и растеряна.
Ее тянуло расспросить пожилую пару, что им известно об Уиллоубруке. На вывеске значилось, что это школа, но по обстановке место больше смахивало на больницу. Или, что еще хуже, на психбольницу. Сейдж грызла ногти, живот крутило от страха. Глупости, конечно; такой же абсурд, как рассказы о Кропси, — но она никак не могла отделаться от воспоминаний о других слухах, которые ходили во времена ее детства. Например,
поговаривали, что врачи проводят тут эксперименты над детьми или что Уиллоубрук построен на Стейтен-Айленде именно потому, что земля там пропитана ядом со свалки Фреш-Киллз, что обеспечивает приток даунов для научных исследований.Не успела она собраться с духом, чтобы приступить с расспросами к пожилой паре, как в конце зала открылась дверь и мужчина в белой униформе ввел мальчика лет десяти, одетого в мешковатую фланелевую рубашку, изношенные башмаки и штаны на завязке. Мужчина, ведший мальчика за руку через комнату, казался раздраженным; это впечатление усугубляла его короткая стрижка, а может быть, квадратная челюсть. Мальчик шел с опущенной головой, его руки со странно скрюченными пальцами дергались под подбородком. В Сейдж шевельнулось ужасное предчувствие: мужчина в белой униформе — никакой не учитель. Он медбрат или санитар, каких видишь в больнице или психушке. Пожилая пара встала и бросилась к мальчику.
— О, Джимми, — пробормотала жена, взяв его за копошащиеся руки. — Мы так по тебе соскучились.
— Да, — сказал муж. — Как ты, сынок?
Джимми безучастно смотрел на них, скривив рот на одну сторону.
— Поздоровайся с мамой и папой, Джимми, — велел санитар.
— Здравствуйте, мама, папа, — сказал Джимми. В конце каждого слова язык вываливался у него изо рта. Голос у ребенка оказался ниже, чем ожидала Сейдж. Может, мальчик был старше, чем казался.
По лицу матери пробежала тревога, и она мягко коснулась головы Джимми: его челюсть и шея были покрыты чем-то темным, похожим на засохшую кровь.
— Что у него с ухом?
— Сцепился с одним парнем, и тот его укусил, — ответил санитар.
— Похоже, нужно наложить швы, — забеспокоилась мать.
— Я передам его врачу, — исполненным безразличия голосом отозвался санитар.
— А как же новые кеды, что мы принесли в прошлый раз? — спросил отец, указывая на башмаки на ногах Джимми, на пару размеров больше нужного и без шнурков. — Где они?
Санитар посмотрел на ботинки, словно увидел их в первый раз.
— Не знаю, — сказал он. — Потерял, надо думать.
Отец покачал головой, очень недовольный.
— Уже третья пара в этом году.
— Можно немножко погулять с ним? — спросила мать. — Там метет, но свежий воздух ему не повредит.
— Я не захватил его пальто, — возразил санитар. — Может, в следующий раз.
— Я могу принести пальто, — вызвался отец. — Только скажите мне, где оно.
— Мистер Чан, вы же знаете, что родителям нельзя в палаты. Я вам сто раз говорил.
— Говорили, говорили, — согласился мистер Чан. — Мне только хотелось бы знать почему. Почему нам нельзя посмотреть, где живет наш сын? Что вы там скрываете?
— Ничего мы не скрываем. Просто другие пациенты могут расстроиться, увидев в палатах родителей, особенно те, кого никогда не навещают. Встречайтесь с Джимми прямо здесь, как всегда. Это сколько угодно.
— А почему мы всегда должны заранее сообщать, когда приедем, а иначе Джимми не разрешат выйти к нам? — поинтересовался мистер Чан. — Может, вы мне и это объясните?
Миссис Чан уже взяла Джимми за руку и повела его в комнату с игрушками рядом с залом ожидания, ласково поглаживая сына по плечу.
— Не я правила устанавливаю, мистер Чан, — бросил санитар. — Хотите жаловаться — обращайтесь к врачу или в администрацию.
— О, именно это я и собираюсь сделать. Родительский комитет на днях встречался с одним из ваших врачей, и уж мы докопаемся, в чем тут дело, будьте спокойны!
Санитар пожал плечами:
— Поступайте, как считаете нужным.
Мистер Чан еще раз сердито взглянул на него и проследовал за женой и сыном в игровую комнату. Санитар некоторое время понаблюдал, как они располагаются, затем повернулся, собираясь уходить, и вдруг заметил Сейдж. Он замешкался, и на лице у него появилось странное выражение. Вместо того чтобы выйти, он подошел к секретарше и что-то тихо сказал ей, перегнувшись через стол. Та кивнула, коротко глянув на Сейдж. Санитар, снова оглядев посетительницу, вышел через дверь в конце зала.