Потомки Магеллана

Наветы достигли столицы раньше. Мануэл Первый поверил им, а не Магеллану, и даже спрятал за спину руку, оберегая ее от «иудиного» поцелуя. Оскорбленный дворянин холодно осведомился, может ли он в таком случае поступить на службу к другому государю, и получил презрительное разрешение прислуживать «хоть самому дьяволу». Таким образом Магеллан покинул родину и перешел под испанские знамена.

Осенью 1517 года Магеллан вместе с рабом Энрике, вывезенным из Малакки, обосновался в Севилье, откуда отправлялись почти все экспедиции для исследований и завоеваний Нового Света. Кроме того, в этом городе имелась значительная португальская диаспора, состоявшая преимущественно из таких же изгнанников, не достигших успеха при лиссабонском дворе. Один из перебежчиков по имени Дьогу Барбоза дослужился в Португалии до высокого поста начальника городского арсенала. Магеллан не только нашел у него приют, но и сдружился с его сыном Дуарте, с которым имел много общего, поскольку молодой человек тоже успел поплавать в Индийском океане и пережить там множество опасных приключений.

Обзаведясь таким образом связями, Магеллан объявил, что намерен найти проход в Американском континенте и проложить путь дальше на запад. Для того чтобы отправиться в кругосветное плавание, ему были необходимы богатые покровители, которых сегодня назвали бы спонсорами. Магеллан обивал пороги потенциальных благодетелей вместе с внушительным глобусом под мышкой, тем самым, который был создан самим Бехаймом в 1492 году и на котором был обозначен путь будущей экспедиции.

Откуда же у него была уверенность в том, что там, на юге Америки, куда еще не доходили европейские корабли, имеется судоходный пролив? Так свидетельствовал чертеж на глобусе, который впоследствии оказался ошибочным. Однако Магеллан проявлял такую настойчивость и несгибаемую веру в свою правоту, что ему удалось убедить нескольких влиятельных придворных передать новому королю Карлу I написанную им «Памятку», где ясно утверждалось, что «земли пряностей» находятся не только под владычеством Португалии, но и в испанских владениях тоже.

На членов Государственного совета, рассматривавших Магелланов план «плыть на Запад, чтобы добраться до Востока», тот произвел благоприятное впечатление. В этом помогла демонстрация ученым мужам «настоящего малайца». В результате очень скоро Магеллан получил поддержку в самых разных кругах, а потом и сам король согласился с необходимостью плавания. Уж очень ему хотелось утереть нос конкуренту…

Быков закрыл крышку ноутбука и вышел на террасу. В бассейне сосредоточенно плавали сестры Маркес, относившиеся к своему занятию как к ответственной работе, а не развлечению. В этот жаркий день подмывало присоединиться к ним, чтобы проплыть километр-другой, а заодно пообщаться с девушками. Но Быков не знал, как отнесется к этому сеньор Маркес. Будучи гостем, он не хотел действовать на нервы хозяину. Такое поведение было не в его правилах.

Он уже собирался вернуться в комнату, когда Лидия коснулась края бассейна, подняла взгляд и заметила его.

– Дима! – крикнула она. – Спускайся. Надо поговорить.

Сердце Быкова забилось быстрее. А вдруг Маркес надумал взять его в экспедицию и решил передать предложение через дочерей?

– Иду, – кивнул он и, стараясь сохранить неспешное достоинство, стал спускаться во двор.

Глава 5. Хамон

Ресторан назывался «Museo del Jamon». Быков, имевший довольно слабые познания в испанском языке, сумел перевести только первое слово и спросил:

– Музей чего?

– Ветчины, – ответила Лидия.

– «Музей ветчины», – уточнила Анна.

Они вошли в помещение, увешанное свиными окороками, источающими сногсшибательный аромат. Быков в изумлении оглянулся.

Получив предложение пообедать с девушками, он поначалу огорчился, потому что надеялся на деловое предложение, а не на бесцельное времяпровождение. Однако очарование сестер было слишком велико, чтобы противостоять ему, подобно монаху, преодолевающему бесовское искушение. Быков спросил только, не будет ли против сеньор Маркес, и услышал в ответ, что сеньору Маркесу не позволяется лезть в личную жизнь дочерей. Одним словом, он согласился выехать с виллы в город и не пожалел об этом.

«Музей ветчины» оказался потрясающим заведением.

– Такие есть по всей стране, – пояснила Анна, усаживаясь за стол. – В каждом городе и даже небольшом селении.

– Все, что ты видишь здесь, Дима, можно попробовать, – сообщила Лидия. – Не только сам хамон, но и множество блюд из него. Выбирай, что душе угодно.

– Даже не представляю, как это делать, – признался Быков, переводя взгляд с окорока на окорок.

– Все просто, – успокоила его Анна. – Существует всего два вида хамона: «иберико» и «серрано».

– Почему хамон, если мы в музее ветчины?

– У нас любую ветчину, даже вареную и в пластиковой оболочке, принято называть хамоном. Им испанцы начинают и заканчивают день.

– А чем отличаются «иберико» от «серрано»?

Пока Лидия делала обстоятельный заказ подошедшему официанту, Анна продолжала приобщать Быкова к кулинарной культуре Испании.

Он узнал, что объем производства хамона делится на две сильно неравные части. Около 90 процентов составляет «серрано» – продукт для ежедневного употребления. Его испанцы отправляют на экспорт, полагая, что иностранцам не дано разбираться в сортах хамона. Для себя же они приберегают куда более дорогой сорт, «иберико», который тщательно выбирают для украшения праздничного стола.

– Сам король начинает день с тарелки такого хамона, – похвасталась Лидия. – Среди видов «иберико» попадаются настоящие шедевры.

– Национальные сокровища, – подмигнула Анна, отпустившая официанта. – Например, «Pata negra».

– Пята негра? – перевел Быков.

– Нет. Просто «Черная нога». Xамон с таким названием делают из мяса свиней уникальной иберийской породы. Они отличаются от обычных хрюшек внешне и живут в поистине королевских условиях.

Тут сестры затарахтели одновременно, перебивая друг друга. Приходилось рисовать себе полную картину из обрывков фраз, долетающих то с одной стороны, то с другой.

Быков узнал, что в технологии приготовления «иберико» и «серрано» разницы почти не существует. Все дело в свиньях. И в составе их корма. Для производства хамона «иберико» используются исключительно свиньи черной иберийской породы, являющиеся потомками диких свиней, которые в древние времена обитали на Пиренейском полуострове.

По законам Испании в свиньях, выращиваемых для производства «черного» хамона, должно быть не менее трех четвертей благородной иберийской крови. Поэтому к их разведению подходят крайне серьезно. На ушах у них сережки со сведениями о родителях, а в пятачке – кольцо, чтобы не стирался, когда свиньи роют землю носами.

– Их пускают пастись под испанские дубы, – пояснила Анна. – Есть специальные рощи, высаженные для прокорма иберийских свинок. Их задние ноги ценятся особо. Дороже хамона не бывает. Он называется «иберико бейота».

– Мы его сегодня попробуем? – оживился Быков, все чаще глотавший голодную слюну.

– Разумеется, – успокоила его Лидия. – Именно его мы заказали.

– Ни в коем случае, – отрезала Анна.

Подали гороховый суп, сваренный на косточке окорока, потом своеобразные блинчики из ломтиков хамона, начинкой для которых служили куски тунца, грибы и даже инжир, смешанный с изюмом. Заедали все это сладчайшими помидорами, а запивали сухим хересом. Сначала девушки пытались развлекать Быкова рецептами засолки свиных ног и их высушивания в различных подвалах, но он не проявил большого интереса, и разговор постепенно свелся к предстоящему путешествию.

– Завтра мы уезжаем на верфь, – призналась Лидия. – Точная дата отплытия пока не названа, но это может произойти со дня на день.

– Ждем курсантов морского училища, – добавила Анна. – Из них будет состоять большая часть команды. Мы ведь пойдем под настоящими парусами. Понадобится много матросов, чтобы управляться со снастями.

Быков слушал ее вполуха.

– А я? – спросил он.

– Не знаем, – пожала плечами Лидия. – Отец пока что ничего не говорил.

– И не скажет, – мрачно заключил Быков.