Потому что (не) люблю

Заселился в городскую квартиру, перенаправил сюда Нину, рассчитал садовника.

Ещё через сутки рванул в Воронеж. Не был там с того самого раза, когда Владька загремел в больницу с ветрянкой. Просто не мог пересилить бушующую в груди вину перед Маринкой. А сейчас наконец понял, как это глупо. Сделанного не вернуть, не исправить. Надо просто вносить корректировки и жить дальше.

Сашка уже должна была родить, и ей сейчас, скорее всего, не до Владьки. Так почему бы мне не забрать его на все новогодние, не съездить, наконец, на тёплое море?

Но и здесь всё оказалось гораздо проще, и даже банальнее, чем я себе напридумывал: за эти четыре месяца Владька от меня окончательно отвык. Чисто механически ещё называл папой, но всё чаще сбивался на простого «Данилу». С завидной детской непосредственностью не скрывал, что ждёт от меня дорогих подарков, но при этом наотрез отказался не то, что ехать со мной куда-то далеко, но даже просто пару дней пожить со мной в гостинице на соседней улице. Артёма уже без палева называл просто папой и не умолкая галдел: «папа то, папа сё»…

Сашка поначалу нервничала и пыталась его одёргивать, а потом не выдержала:

— Дань, мы тебе очень благодарны за всё, правда. Но пойми, сейчас ты просто… — Замялась. — Понимаешь, я и правда думала раньше, что в этом не будет никаких сложностей, но я просто не знала, что такое взрослеющий ребёнок. А теперь знаю, и… — снова замялась.

— Ну говори, говори, — кивнул я, и без того прекрасно понимая, что она хочет сказать.

Ведь это мы, выбитые из колеи, одержимые личными амбициями и выгодой взрослые, долго мечемся и цепляемся за прошлое, прежде чем смириться с тем, что его не вернуть. А дети просто живут здесь и сейчас, и все истины для них просты и очевидны: папа — это не тот, кто платит, а тот, кто каждый день рядом, кто хвалит и журит, поддерживает и наставляет. Служит примером тебе, любит маму и сестрёнку. Тот, с кем всегда есть о чём и поговорить и помолчать, и не приходится вежливо разрешать взять себя за руку, потому что так, строго нахмурившись, велела мама…

— Раньше, когда у меня был только один ребёнок, я этого не понимала, но теперь… — Снова попыталась Сашка. — Ты лишний в нашей семье, Дань. Прости. Это, наверное, грубо звучит, но я не знаю, как сказать по-другому. Стоит тебе только появиться, и начинается: я нервничаю из-за чувств Артёма, он нервничает из-за своего авторитета в семье, а Влад вообще не понимает кто ты такой, и почему он обязан гулять с тобой, вместо того чтобы играть с мальчишками. Это раньше он просто принимал то, что ему говорили, а теперь задаёт вопросы. И это не те вопросы, на которые я могу дать ему понятные ответы, понимаешь?

— Но другие же как-то справляются? Наша ситуация не уникальная.

— Но мы — не другие! Я не знаю, как справляются они, а мы умеем только так, как мы умеем. И я просто боюсь за свою семью! Ты в ней лишний, ты вносишь в неё диссонанс. Сам подумай — по сути мы с тобой чужие, случайно пересекшиеся и связанные лишь общим ребёнком люди, но я живу как в паутине, за всеми этими твоими директивами отчитываться по каждому Владькиному чиху. Однако, ты не выходил на связь четыре месяца, и, как видишь, небо на землю не упало. Мы с Артёмом любим Влада, заботимся о нём и сами прекрасно знаем, что и в какой момент ему нужнее. Нам это виднее, потому что мы всегда рядом с ним, понимаешь?

— Ну и чего ты хочешь? — с трудом сдерживаясь, процедил я. — Чтобы я отказался от сына?

— Не отказался, но отошёл в сторону. На время. И это ради него же, Дань! Сейчас ему нужна нормальная, понятная семья. Но когда-нибудь он повзрослеет, и с ним уже можно будет говорить иначе. Тогда ты сможешь снова появиться в его жизни, и вы с ним будете общаться уже напрямую, без меня. Просто подожди немного. И нам даже денег от тебя не надо. Мы сами справимся, правда!

Я думал об этом всю ночь, куря одну за другой у окна в гостинице. В словах Сашки были и смысл, и правда. Правда и смысл были также и в моём желании видеть, как растёт мой сын и активно контролировать его благополучие.

Но что, если как Маринка создала музей нашего сына из его комнаты — так и я невольно сделал его музеем живого мальчика? Вот только Владислав — не Владлен, как бы ни были они похожи внешне. И придирчиво контролируя жизнь младшего сына, я не верну к жизни старшего. Вот такая болючая истина.

По итогу поездки мною было принято решение назначить Владу ежемесячное содержание, которое будет начисляться автоматически, исключая необходимость наших с Сашкой контактов. При этом я оставил за собой право иногда звонить ей, узнавать, как дела у сына, а она — обращаться ко мне за помощью в случае экстренных ситуаций, связанных с ним же.

Я не отказался от сына, просто отошёл. На время. Но когда-нибудь он станет взрослым, и мы ещё обязательно заобщаемся с ним как мужчина с мужчиной.

Вернувшись в город, я с головой окунулся в разгребание накопившихся дел. Это помогло не думать о личном и даже почти не замечать щемящей пустоты в груди, когда падал в одинокую постель по вечерам.

Но хуже всего бывало, когда мне снилась Маринка. Ведь если днём я упорно гнал мысли о ней, то ночью мне не хватало на это воли, и я снова и снова проваливался в дурман нашей былой любви, в возможность слышать её голос, заглядывать в глаза, касаться её кожи… Я ненавидел эти сны. После них я просыпался опустошённым, и мне каждый раз приходилось снова собирать себя по частям. Это чертовски злило, ведь прошло уже столько времени, а я до сих пор не знал, что с этим делать. Поэтому работал, работал и работал.

За четыре дня до нового года я вывел «Птиц» с баланса РегионСтали и добровольно вошёл в холдинг Северстали на правах ведущего металлургического предприятия Южного региона. Таким образом я потерял часть горизонтальной монополии по области, но приобрёл дополнительную стратегическую поддержку по вертикали. После чего официально зарегистрировался ведущим частным меценатом «Птиц» и, приняв бразды управления центром, запустил процесс учреждения на его базе независимого благотворительного фонда. По сути, всё оставалось как прежде, с той лишь разницей, что теперь организация была надёжно защищена от упразднения Северсталью. А благодаря тому, что из местечкового кризисного центра «Птицы» превращались в большой благотворительный фонд, доступ к почётному участию в нём получили многие видные деятели бизнеса, политики и общественности, а также частные меценаты и благотворители. Это, в свою очередь, дало центру возможность расширяться вообще по всему миру, переходя на международный уровень.

А по сути, что я сделал? Просто отпустил «Птиц» на свободу. Теперь даже фактическое местонахождение центра утратило всякий смысл, потому что в перспективе его Птенцы обязательно совьют свои гнёзда по всему миру, включая Крайний Север, далёкую Африку и Ближний Восток. И всё же, в официальных документах место на Волге получило почётное название «Филиал № 1» Маринка ведь так и не дала мне согласия на его продажу.

Новый год встречал у Киреея в Лос-Анжелесе — на вилле его американского друга. Вокруг было суетливо, ярко и как-то по-особенному беззаботно. В компании обнаружились свободные девчонки — симпатичные, болтливые и лёгкие, готовые без лишних обязательств покуролесить с «большим русским» — как представил меня им Кирей. И я изо всех сил пытался веселиться и даже определился на какой девчонке, если что, остановлю свой выбор… Но это всё было не то.

Мысли как проклятые снова и снова возвращались к новогодней ночи двадцатилетней давности, когда мы с Маринкой почти до утра гуляли по улицам, пили шампанское прямо из бутылки, и специально оттягивали момент, когда дойдём, наконец, до моей однушки и забудем обо всём на свете, кроме друг друга. Эту ночь мы с ней решили тогда считать началом НАС, и в этот раз, двадцать лет спустя, собирались так же шляться всю ночь по улицам и просто быть вместе — без банкетов, понтов и мишуры дорогих подарков. Но не дотянули.