Потопленная «Чайка»

— Неужели Борис... Хотя, верно, так и есть, ведь иначе вы... — Она провела языком по пересохшим губам. Потом посмотрела на ребенка, словно он мог разделить с ней неожиданно свалившееся горе, и вздохнула.

— Моя вина лишь в том, что я доверилась своим глазам, — вздохнула женщина и поднялась с кушетки. — Но теперь уже поздно, делу не поможешь... — Ольга Петровна долго стояла, не двигаясь, потом посмотрела в нашу сторону, словно хотела сказать: «Чего же вы еще хотите от меня, не хватит мне моего горя?»

— Мы должны обыскать квартиру, — сказал я.

Зубина медленно приблизилась к нам. Видно было, что она не может больше выдерживать ударов судьбы, так неожиданно обрушившихся на нее. Умоляюще и испуганно глядя на меня, она попросила:

— Пусть хоть соседи об этом не узнают. Иначе я не смогу жить в этом городе...

— Невозможно. Нужны свидетели.

— Тогда я приведу свою двоюродную сестру. Она живет тут же, в двенадцатом номере. — Схватив с вешалки шаль, она выбежала за порог. Хоть это и было против правил, я не стал ее задерживать, лишь знаком приказал товарищу из Орджоникидзе, чтобы он следовал за ней.

Скоро Ольга Петровна вернулась в сопровождении женщины одних с ней лет. Обыск начался.

Мы не смогли обнаружить ничего подозрительного, только за ширмой нашли туго набитый кожаный рюкзак. Я вынес его в переднюю комнату и положил на стол. Владимир осторожно расстегнул завязки. Заглянув в рюкзак, я увидел, что он полон всякими дорожными вещами. Пачка платков, носки, полотенце, смена белья. Под ними рука нащупала что-то тяжелое. Из рюкзака извлекли револьвер, обоймы с патронами.

И без того бледная хозяйка, увидев оружие, стала похожа на покойницу.

— Чей это рюкзак?

— Игоря, Игоря Таманова, — нерешительно ответила она и испуганно посмотрела на свою родственницу. Мне почему-то вспомнилась Раиса, которая тоже не могла произнести без страха имя Игоря.

Под обоймами я нашел завернутую в кусок черного бархата книгу. Раскрыл ее. Библия! Револьвер, патроны и библия... Книга, видать, была читаема очень часто. Я невольно засмеялся.

— Для чего убийце божественная книга!

— Грешник должен молиться, замаливать грехи, а безгрешному человеку и просить не о чем, — пошутил Владимир.

Я снова опустил руку в рюкзак и вытащил что-то, завернутое в бархат, только на этот раз кизилового цвета. Сверток оказался короче и толще, чем библия. Это была шкатулка, черная, как вороново крыло, и блестящая, словно морская гладь, освещенная заходящим солнцем. Крышка была обита по краям золотом. Посередине — картина Репина: Иван Грозный прижимает к груди окровавленную голову насмерть раненного сына.

Внимательно осмотрев рисунок, я откинул крышку. Из шкатулки на меня брызнуло каким-то фантастическим светом, переливавшимся всеми цветами радуги.

— Боже, что это? — воскликнула пораженная хозяйка и посмотрела на нас такими глазами, будто именно ее уличили в преступлении.

— Драгоценный камень, — воскликнул Владимир.

— Граненый алмаз... Бриллиант, — проговорил я, вытаскивая из шкатулки тонкую тетрадку в пять-шесть листов.

— Что там написано? — заинтересованно спросил следователь орджоникидзевского угрозыска.

— Должно быть, история этого бриллианта, — ответил я и попросил хозяйку включить свет.

Обыск закончился. Кроме лакированной шкатулки, не было найдено ничего, достойного внимания. Присев к столу, я раскрыл тетрадку.

«Чего только не видел, чего не пережил я за эти три столетия, — так начиналась история драгоценного камня, записанная чьим-то красивым, ровным почерком со старомодными завитушками. — Но мне все еще кажется, что я появился на свет только вчера и ничего еще не видел. Долго суждено мне жить, и все это время во имя меня будут совершаться преступления. Я — не знаменитый «Кулинан», который ценится в девять миллионов фунтов стерлингов, и не «Великий Могол», и не «Звезда Востока». По величине я на два карата меньше «Египетского паши», но все же меня признают лучшим среди лучших. Я чист и прозрачен, и ни один камень не сравнится со мной по привлекающему глаз блеску и неповторимой игре цветов. Называют меня «Королевой утренней зари».

Кто дал мне это имя?

Нашел меня изголодавшийся, отощавший негр рано утром, на заре. И господин этого негра назвал меня этим именем, дав в награду своему рабу три кокосовых ореха.

Родина моя — Южная Африка.

Мои предки впервые появились в тринадцатом столетии, я же попал в цивилизованное общество с опозданием на триста лет.

Испанский вельможа выменял меня у моего владельца на десять мешочков золота и два корабля с невольниками. Кто сосчитает, у скольких прославленных военачальников горел я факелом на эфесах сабель. Вельможи и военачальники охотились за мной, потому, что считался я красивейшим среди самых известных и прославленных благородных камней.

Я был крепче камня, железа и стали, одним словом — крепче всего, что было создано до меня природой и человеком. Только твердый алмаз способен нанести царапину на мои грани.

Подлинное имя мое — адамант, оно дано мне в глубокой древности греками.

Вельможи и полководцы ничего не жалели, чтобы добыть меня и чтобы сиял я на их мечах символом мощи и непобедимости. Сколько голов слетело с плеч только потому, что они пытались насладиться моим блеском, — трудно сосчитать. Много лет и десятилетий переходил я из рук в руки, от одного владельца к другому.

Австрийский император Иосиф II презентовал меня «Северной Семирамиде» — Екатерине II. Это был первый случай за все время моего существования, когда я переменил владельца без крови и золота, по доброй воле своего хозяина. Много крупных бриллиантов сверкали вместе со мной на золоченом, украшенном слоновой костью ломберном столике императрицы. Но придворные в один голос говорили обо мне: «Он самый красивый и крупный!»

Долгое время не расставалась со мной царица. Но когда ее фаворит Григорий Александрович Потемкин сумел одержать победу в войне и присоединить Крым к России, она пожаловала ему вместе с титулом светлейшего князя Таврического и меня. Так второй раз перешел я из рук в руки без преступления и торга.

После смерти Потемкина-Таврического я снова вернулся к императрице. Наследник ее Павел I взял меня в свою сокровищницу раньше, чем успел взойти на престол.

Два года озарял я своим солнечным светом царские четки. Но затем император почему-то разлюбил меня и запрятал в свой сейф. Я находился взаперти до 1808 года, пока Александр I не вызволил меня и, уложив на бархатную подушечку, не взял с собою в Эрфурт, где должна была состояться его встреча с Наполеоном. Там русский император в знак дружбы и расположения самолично приколол меня к эфесу сабли Бонапарта.