Поверить Кассандре

– Однако наши недруги отчего-то молчат – вот будет номер, если ты ошибаешься, – ехидно хихикнул профессор. – Получится, парень зря себе всю физию трупятиной вымазал.

– Я не ошибаюсь, – уверенно сказал Сергей Ефимович. – Просто господа-«ахейцы» осторожничать изволят – им ведь совершенно неизвестен исход перестрелки.

Он действительно не ошибался – через минуту со стороны зрительного зала послышался голос штабс-капитана Цыганова:

– Эй, там, ваше превосходительство, господин действительный статский советник! Вы же так торопились отыскать супругу с племянницей, отчего же теперь остановились? Интересующие вас особы здесь, со мною-с! Неужели смелости не достаёт сделать последний шаг?

– Мы идём! – крикнул Крыжановский. – И не стоит темнить, Цыганов, ваша гнусная сущность теперь уж не представляет тайны.

– Вот и хорошо-с, рад, что избавлен от неприятных объяснений, – с подчёркнутым сарказмом ответил штабс-капитан. – Осмелюсь также попросить избавить меня и от прочих глупостей, а именно от пальбы-с.

Когда двое мужчин вошли в зрительный зал, перед ними, в свете нескольких настенных канделябров, предстала следующая картина: вблизи сцены расположилась небольшая группа людей. У Крыжановского сразу отлегло от сердца – все три дамы были живы, хоть и находились под прицелом у мерзавца Муходёра. Цыганов стоял рядом, скрестив на груди руки. Но, кроме того, здесь присутствовала весьма необычная парочка – мускулистый детина с совершенно тупым лицом и большая человекообразная обезьяна.

Детина подскочил к вошедшим и, ловко обыскав обоих, отнял оружие.

– А куда подевался господин-инженер? – поинтересовался Цыганов.

– Убит, – ровным голосом ответил Щербатский. – Застрелен в фойе вашими людьми.

При этих словах Оленька жалобно вскрикнула. Никто на неё даже не взглянул.

– Полагаю, моих людей теперь тоже нет в живых? – вкрадчиво спросил Цыганов.

В ответ Щербатский картинно развёл руками.

Этот жест привёл штабс-капитана в бешенство. Заскрежетав зубами, он выхватил из рук подошедшего детины один из револьверов и выстрелил Фёдору Ипполитовичу в сердце.

Глава 8

Живые и мёртвые

25 января 1913 г.

Так гадко, как сейчас, Циммер не чувствовал себя ещё ни разу в жизни. Вокруг тихо и темно – собственно? так и должно быть, когда недвижимо лежишь среди трупов, закрыв глаза. Лицо залепляет отвратительно-тёплая мозговая жижа, норовящая впитаться в поры, запах от неё такой, что и через двадцать лет его не забудешь, вдобавок, поддавшись очередному внезапному импульсу, Павел зачем-то высунул язык и лизнул… J-о, по сравнению с этим памятные пирожки с зайчатиной, право, амброзия^[108]! Естественно, мысли и чувства, роящиеся в сознании – сплошное смятение: ведь они, как-никак, порождение внешних ощущений.

Вдруг из зрительного зала, куда ушли Сергей Ефимович с профессором, доносится одинокий выстрел. Циммер замирает, а затем, терзаемый недобрыми предчувствиями, начинает мелко дрожать.

«Что это, шаги? Точно, никаких сомнений, идут двое!»

Один что-то бормочет на незнакомом языке, Павлу слышится:

– Яр-р, ёр-р…

«Какое-то из скандинавских наречий», – решает молодой человек.

К нему подходят, светят в лицо. Слышно, как чья-то нога отшвырнула лежащий рядом «Смит-Вессон». Бормотание на миг прекращается, а потом оно становится ещё громче и злее.

«Поверили? Вряд ли – затея изначально носила опрометчивый характер, сейчас по-настоящему застрелят, да так, что наружу выйдут уже не чужие, а собственные мозги!»

Свет убирают, шаги отдаляются. Скандинавский человек перестаёт бубнить, но вместо этого кричит, ужасно коверкая слова:

– Хозяинн! Тутт есть трупп, но голова – нетт. Каккой рубить?

Не в силах далее терпеть, Павел приоткрывает один глаз: из сумрака на него смотрит ужасающая образина – второй из пришедших оказался обезьяной. От неожиданности молодой человек вздрагивает, каковое движение не остаётся незамеченным – обезьяна разражается угрожающими воплями и кидается на мнимого мертвеца.

Павел молниеносно выдёргивает из-под себя руку с зажатым в ней «Кловерлифом». Выстрелы отбрасывают злобную тварь назад, из её глотки исторгается ужасный вой. Но ещё ужаснее кричит хозяин обезьяны, когда осознаёт, что произошло, и какая судьба постигла его питомца. Хозяин отчасти и сам напоминает обезьяну – огромный, сутулый, с выступающими надбровными дугами и длинными руками, в одной из которых – карбидная лампа, а в другой – топор. Этот топор немедленно летит в молодого инженера, а освободившаяся ладонь скользит за пояс, где виднеется рукоятка револьвера.

И, пусть Павел в бою не так сноровист, как Фёдор Ипполитович или Сергей Ефимович, зато он, не хуже зайца, ловок и быстр: и от летящего топора сумел увернуться и выстрелить первым. Уродливый викинг-метатель топоров получает одну пулю в ногу, другую в лоб и отправляется прямиком в Валгаллу. Он ещё продолжает падать, а инженер уже во все лопатки мчится в зрительный зал на помощь друзьям.

Происходящее в зале повергает Циммера в отчаяние: Щербатский лежит на полу недвижимо, а Крыжановский вот-вот разделит участь шурина. Крикнув: «Бегите!», его превосходительство бросается на жандармского штабс-капитана и вместе с ним падает на пол. При этом свою незащищённую спину подставляет под выстрел солдата с карабином. Тот бы убил Сергея Ефимовича, если бы на миг не замешкался, решая в кого стрелять – в женщин, с визгом бросившихся врассыпную, или же в чиновника, который схватил за горло его командира. Пользуясь моментом, Павел приостанавливается и выпускает в солдата все остававшиеся в барабане пули, но ни одна из них не достигает цели – слишком велика дистанция. Всё, чего удалось добиться, это подарить Оленькиному дядюшке одно-единственное мгновение жизни, ибо солдат отвлёкся на Павла. Увы, Сергею Ефимовичу не удаётся воспользоваться подарком – он слишком усердно занимается Цыгановым, чьё яростное сопротивление отвлекаться не позволяет.

Зато представившуюся возможность не упускает некая третья сила, до сей поры взиравшая на происходящее с горних высот и не вмешивавшаяся. Вначале слышится тоскливый скрип, будто кому-то вздумалось раскачивать на свежей могиле крест, а тот своим основанием скребёт по крышке неглубоко закопанного гроба. Затем сверху обрушивается декорация – огромный деревянный конь – и накрывает солдата с карабином. Следом за конём вниз летит и всадник – некто бородатый в длинной шубе. Свой короткий полёт этот некто сопровождает отборным матом, который и после падения не смолкает, свидетельствуя о том, что человек ни в коей мере не расшибся насмерть.

Столь невероятное событие Павел фиксирует лишь краешком сознания, оставляя анализ «на потом». Молодой человек спешит на помощь Сергею Ефимовичу, но это лишнее: его превосходительство уже сам справился и встаёт с побелевшим лицом и трясущимися руками. Что касается Цыганова, то одного взгляда достаточно, чтобы понять – тот мёртв, задушен.

«А что же последний из противников?» – Павел с трудом отодвигает деревянного коня и горестно вздыхает – там снова поджидают кровь и мозги! В следующий миг приходит осознание: «Кончено, всё кончено, это победа!»

Сергей Ефимович с супругой склонились над Федором Щербатским. Тот ещё дышал, пуская кровавые пузыри. Мари плакала навзрыд, нежно звала брата по имени и укоряла себя за случившееся.

Открыв глаза, Фёдор Ипполитович тихо произнёс:

– Плохо моё дело, сестрица, похоже, засела в груди маслина. Вот что значит неверно подобранный напиток…

– Полно, Феденька, – грустно шепнула Мария Ипполитовна, гладя брата по холодному потному лбу. – О том ли нужно сейчас говорить?

– Нет-нет, я ещё в своём уме, – слабо шевельнув рукой, сказал профессор. – В нагрудном кармане фляжка с коньяком…. Чувствую, пуля её пробила и, потеряв силу, вошла в лёгкое. «ШустовЪ» – определённо, король коньяков, но для сего случая оказался непригоден. Верно, следовало наполнить фляжку напитком большей плотности, например, ликёром. Глядишь, свинец бы увяз…