Повесть о советском вампире

– Так я ж неверующий, – признался парторг.

– Нет, парторг, ты верующий, – настаивал первый.

– Сергей Михалыч, тут правда страшно, – парторг говорил неуверенным голосом. – Пока тихо все, а если он опять начнет, что мы людям скажем?

– Сказать как есть: партия развела вампиров, а расхлебывать зовет попов! – первый повысил голос.

– Так если бы это были только слухи, только суеверия! – пытался объяснить ситуацию парторг. – А то ж он там, правда, ходит – люди его видят все время. Как я им скажу – не видьте! А они ж видят! Я ж его не могу на партбюро вызвать – сказать: перестань быть вампиром, ты умер, лежи в могиле! Что, он меня послушает? Тут нужна их сила – потусторонняя.

– А думаешь, у партии нет потусторонней силы? – сказал первый. – Ты думаешь, коммунисты – догматики? Нет, Егор Ильич, мы не догматики! Мы в Бога не верим и суеверия отбрасываем, но в не познанные нами явления природы мы верим, и своим глазам мы тоже верим. И зря ты думаешь, что у партии нет своего оружия, чтоб с этим бороться. Я-то с утра уже все знаю, еще перед твоим докладом. В общем, приедет к тебе из Ростова человек. По линии обкома партии. Он из управления МВД области. Он тебе попробует помочь. А то твоя милиция стреляет по своим, и верить ей нельзя.

– Моему участковому можно верить, он землю будет рыть, – попытался оправдаться парторг.

– А что такое? – спросил секретарь райкома.

– Да, Сергей Михалыч, втюрился он в эту бабу, что с вампиром ходит, – доложил парторг.

– Да? – заинтересованно спросил секретарь райкома.

– Его блядство, – продолжал парторг, – для нас не новость, Сергей Михалыч, мы его и на бюро прорабатывали за моральный облик. Но тут не блядство, он с женой разводиться хочет, детей бросает. В общем, он одурел совсем, с глузду, как говорится, съехал, Сергей Михалыч!

– А что, – спросил первый, – есть от чего?

– Да что говорить, Сергей Михалыч, – признался парторг, – есть от чего, женщина интересная, я ее видел.

– Ну, не знаю, – сказал первый, – смотри по обстановке. В город ей звонили – нет ее там?

– Да звонили, Сергей Михалыч, трубку не берет, – ответил парторг.

– Товарищ из Ростова приедет, прямо к тебе, – предупредил парторг. – Ты его там устрой и, наверное, да, участкового вызови. Участковый все там знает, пусть он ему помогает. Может, как-нибудь без попа обойдемся, Егор Ильич!

45. Мы с поэтом едем за пивом

Я проснулся в это утро с большой головной болью. Поэт вообще не хотел просыпаться. Глядя, как я умываюсь, и слушая грохот умывальника, из которого вода лилась только тогда, когда я подымал вверх такую фигню, которая торчала из умывальника внизу, поэт презрительным тоном продекламировал:

Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос! Ложе покинул тогда и возлюбленный сын Одисеев…

Елизавета Петровна, которую поэт упрямо называл «кроткия Елисавет», позвала нас завтракать. От завтрака мы, поблагодарив, отказались, нам не нужна была еда. Нам было нужно холодное пиво. Спина и плечи жутко болели, мы по пьяни сразу этого не почувствовали, но наваляла нам вчера милиция изрядно.

– Кто это вас так? – спросила Елизавета Петровна.

– Так менты, – ответил я.

– А чего? – спросила она.

– Его – за то, что он вампир, а меня – за компанию, – честно признался я.

– Как вампир? Он, что ли? – усмехнулась Елизавета Петровна.

– Так он выл и за ними бегал по полю, – ответил я.

– Ты, что ль, за ментами бегал? – спросила она, обращаясь к поэту.

– Я – вампир, – сказал поэт. – Я – весь мир, а вампир – это часть мира. Значит, я и вампир в том числе.

– Болтун ты, – выругалась Елизавета Петровна. – Вампир он! Не говорил бы, чего не знаешь!

– И на то ваша царская воля, государыня императрица, – смиренно произнес поэт.

– Болтун, – повторила она, – молока вон выпей.

– Молоко – это не ко мне, – сказал поэт.

В общем, поехали мы с поэтом в Багаевку за пивом. За мостом тормознули грузовик с арбузами – доехали до трассы. Водитель все жаловался, что арбузы плохо погрузили.

– Научные работники, – ворчал он, – руки из жопы растут, кандидат наук, два аспиранта, квалифицированная рабочая сила, бля…

На трассе он свернул влево и поехал в Ростов, а мы остались на перекрестке ловить попутку до Багаевки. Что-то водитель такое вспоминал, что у университетских какая-то женщина на работу не вышла и куда-то делась.

– А куда она делась? – ворчал шофер. – Баба она и есть баба.

В общем, он уехал, а поэт забеспокоился.

– Надо, – говорит, – возвращаться.

– Ну куда ты будешь возвращаться? – резонно спросил у него я. – По деревне будешь ходить, искать ее? А если это не она?

– Зря мы ее вчера одну отпустили! – сокрушался поэт.

– Нам сейчас самое умное, – убеждал я, – поехать в Багаевку и выпить пива. Как раз к нашему возвращению что-то и прояснится.

У поэта испортилось настроение, но пива он хотел. Нас подобрал василькового цвета «Москвич», за рулем которого оказался отставной подполковник, который, разговорившись, сказал нам, что едет в Багаевку за дынями. Поэт серьезно кивал, так, как будто поездки в Багаевку за дынями были для него постоянным привычным занятием. Я задремал. Сквозь сон я слышал, как поэт пытается договориться, чтобы мужик нас забрал из Багаевки до поворота на обратном пути.

– Куда я вас посажу? – удивлялся подполковник. – Дыни же будут везде!

Потом я все-таки заснул, и мне приснилось, как Елизавета Петровна вместе с Иевлевой полощут в Маныче рубашки. Они полощут рубашки и выкручивают. И кладут в эмалированный таз. А мимо идут казаки и отпускают гнусные шутки. А те смеются, но не оборачиваются…

Я проснулся от того, что машина остановилась. Мы вышли. Очередь за пивом была, и немаленькая. Но мы встали. И стояли. Под палящим солнцем. Все когда-то кончается, и очередь наша, в конце концов, подошла. Мы взяли по две кружки. Вернее, я взял четыре, поскольку у поэта денег не было.

За пивом поэт пытался убедить меня в том, что язык нам диктует. То, что нам кажется созданной нами поэтической формой, это на самом деле диктат языка. Он приводил примеры, мужики косились на нас. Но косились уважительно, как на сумасшедших.

Пиво кончилось на Осипе Мандельштаме. Мандельштам мужикам не понравился – жидов в станице не любили.

– Я не увижу знаменитой Федры, – кричал опьяневший поэт.

А я думал, продиктовал это Мандельштаму тот самый язык, на каком говорят окружающие нас мужики. И я нутром чувствовал, что это все-таки тот же самый язык!.. И дальше нить моей мысли терялась, думать не было сил. Возражать поэту я не хотел, так как он увлекся и махал руками, и так получалось очень шумно, и вообще пора было уходить.