Правда Бориса

– И что с ними делать, кто велел?- спрашивал Лопухина дьяк Самохин.

– Кто надо, тот и велел,- отвечал, морщась как от зубной боли, Федор.- Вскорости нужную бумагу от царя Федора Ивановича получишь. А пока запри их покрепче. Охранять будут мои люди.

Лопухин уже не сомневался, что стал ближним товарищем Бориса Годунова. Ну а как без него бы провернули все это дело? Одних бы Губова и Кашки не хватило. Они тоже порывались сопровождать через Москву бояр, но Лопухин их отстранил- "сам справлюсь". Очень уж хотелось, чтоб все видели, что он теперь стал большим человеком. Борис тогда кивнул в знак согласия- мол, желает отличиться, не надобно осаживать. Люди жаждут не только хлеба, но и славы.

Упирающегося Мстиславского вместе со всеми запихнули в железную клетку в подвале. Перед тем, как захлопнулась низкая дверка, он припал мокрой от слез и соплей бородой к решетке: "Я ж тебя пригрел, Федор. Как дружка почитал, доверял, а ты..." "Извини, Иван Федорович,- вздыхал Лопухин.-Теперь ты во власти Годунова. Каждый отвечает за свои оступки- кто сломанными руками, кто ногами, а иной и головой. Моли Создателя, чтоб простил тебя Борис".

Как быстро меняется в Москве отношение к людям- от почитания, до презрения, заговорщики убедились сразу. Им даже не бросили в клетку соломы, а на просьбу Шуйского дать напиться, стражник лишь ударил древком бердыша по клетке: "Сиди смирно, а то слезами напьешься".

В подпол спустился дьяк Иван Самохин. Долго качал головой, но не произносил ни слова, только цокал языком. Потом сел за небольшой стол под свисающими с низкого свода цепями с загнутыми крюками, стал что-то записывать в амбарную книгу.

– Кто такие, назовись,- наконец хмуро сказал он.- По одному.

– Да ты что, Богдан, меня что ль не узнаешь?- опять припал к решетке Мстиславский.

По ней снова стукнул рукояткой топора с широким лезвием стрелец. На этот раз попал боярину по пальцам. Тот взвыл. Стражник расхохотался:

– Еще не трогали, а он уже орет. Во потеха будет, когда тронут.

Дьяк не ответил на вопрос, повторил:

– Назовись каждый.

А потом обернулся на стрельца:

– Свечей поболее принеси, в чернильницу попасть не могу.

В подполе было довольно светло от факелов, но стрелец спорить не стал. Приладил высокий бердыш к стене, медленно стал подниматься по скользким каменным ступенькам. Когда скрылся, Самохин поднял на узников глаза:

– Всех знаю, Иван Федорович, да разве я в силе? За митрополитом Дионисием подьячего незаметно послал, велел ему на площади крикнуть, что злодейство неимоверное творится, родовитых бояр, опекунов царя в темницу на Варварке заточили.

– Век буду за тебя молиться,- прослезился Мстиславский.

– Спасибо,- выдавил из себя Шуйский. Он все еще никак не мог до конца осознать, что заговор провалился, а его собственная жизнь теперь висит на волоске. И этот предатель Мстиславский... Хотелось придушить его прямо здесь, в клетке. Но Иван Петрович его трогать не стал и пальцем. Скоро придет Дионисий, люди прибегут, все должно быть пристойно, без свары. Но что говорить толпе, коль Мстиславский все Годунову открыл? Как теперь выкручиваться? Только на митрополита и надежда.

Тем не менее, Шуйский презрительно сплюнул под ноги Ивану Федоровичу. Тот, казалось, и не заметил, мокрыми, заискивающими как у собаки глазами, глядел на дьяка:

– А правда ли ты послал за Дионисием?- спросил он.

Ответить дьяк не успел. В подпал вернулся с пучком свечей стрелец, положил их перед Самохиным.

– Назо-ови-ись,-повторил растяжно приказной дьяк.

Еще до приезда митрополита Дионисия, на Варварке собралась большая толпа. Стояла с любопытством, грызла семечки, вполголоса переговаривалась, не зная чего ожидать. Но видно, что-то намечается, раз народец-то привалил. Сказывали, вроде у стен Кремля, что то ли князя Шуйского убили, то ли сам зарезался. А у приказа теперь его тело на обозрение выставят. Кто убил, зачем?

Тут же подсуетились сбитенщики и кваснецы, притащили к приказу свои меда и легкую хлебную брагу в малых бочонках с Торговой площади. Щедро наливали штоф за полушку. Не отставали и пирожники, почуяв выгоду- незнамо сколько протопчется толпа у приказа, от скуки есть захочет. Пироги с капустой отдавали тоже за пол деньги за пару, кренделя и караваи по копейке. Чумазый мальчонка в рваных стрелецких сапогах, стянул с лотка пирог. Торговый заметил, кинулся за ним, да споткнулся о вывороченную телегами и дождями брусчатку. Распластался на дороге как гусь на сковороде, поломал лоток. Пироги и булки разлетелись по мостовой. Народ загоготал, хватаясь за животы. Выпорхнувшая из-за угла церкви стая ребятишек, тут же склевала с дороги весь хлеб, задиристо поглядывая на нерадивого торговца. Тот разбил себе в кровь нос, но держался почему-то за правый бок. "Ох, неблазность,-ворчал он.- И за что всё черное на меня обваливается...?" "За жадность",- сказала ему толстая баба, с прилипшей к нижней губе шелухой от семечек.- Ишь, цены на хлеб задрали, за фунт скоро алтын требовать станут, морды нахальные". "Так то не мы- пекари, в том виновны, матушка,- отвечал торговый,- крестьяне цены подбросили. Говорят, засуха была. А какая засуха, когда дожди с Великомученицы Ирины не переставали. Ох". "По началу засуха, потом ливни,- согласилась баба, горько качая головой.- Все так. Ничего не остается, как пропадать". "Уж ты пропадешь,- подумал недобро пирожник,- на твоем сале можно до следующей Пасхи рыбу жарить".

Митрополит приехал на обычной повозке в сопровождении двух чернецов. Одет он был тоже по- монашески, во все черное. Такая же черная длинная борода шевелилась на поднявшемся ветру. Глаза на бледном, почти белом лице, горели как два угля. Видно было, что Дионисий разгневан. Ему на встречу выбежал из приказа дьяк Самохин. Низко поклонился, попытался припасть к ручке. Предстоятель убрал десницу за спину, выпрямился словно жердь, задрал подбородок.

– Почто добрых людей в яму бросил?- грозно спросил он.-Самоуправствуешь, Самоха?!

– То не я, светлейший,- еще ниже согнулся приказной дьяк.- То людишки Годунова их сюда приволокли, велели дознание провести. Я же за тобой и послал.

– Дознание?-вскинул желтые брови митрополит.- По какому праву, в чем они виновны?

И не дожидаясь ответа, повернулся к толпе. Заговорил надменно:

– Я, волею великого царя Ивана Васильевича, облачен в сей почетный сан. И принимая его из рук государя, поклялся, что свое архипасторское служение посвящу добру и справедливости. И от клятвы своей не отхожу- преклоняюсь пред правдой и требую её от других. Ибо нет ничего более весомее и ценнее на свете, нежели правда. Где же здесь правда, спрашиваю я вас, люди московские? В чем же справедливость, когда невинных людей бросают за решетку? Князья Шуйский, Голицын, Воротынский и Мстиславский не раз своими честными делами доказали, что они поборники правды, ее верные слуги.

В толпу медленно въехали два всадника. На них незлобно ругались, подпихивали коней, неохотно сторонились.

– Они верные слуги беса,- сказал один из них, когда верховые приблизились к Дионисию.

– Кто таков?- грозно спросил Дионисий.- Почему верхом перед митрополитом?

Всадники соскочили коней. Но видно было, что особого почтения к предстоятелю они не испытывают.

Это были Василий Губов и Дмитрий Кашка. Говорил Василий. Он представился ближним товарищем Бориса Годунова.

– Бояре Шуйский, Воротынский, Мстиславский, Голицин зазвали к себе в гости брата царицы Ирины с намерением его отравить. Но замысел сих разбойников был сорван.

Толпа загудела, Дионисий нервно встряхнул своей смоляной бородой:

– Кто сие может подтвердить?

– Иван Федорович Мстиславский,- спокойно ответил Губов.- Он и поведал нашим людям, что в кушанье или вино Годунову будет подсыпана римская отрава Кантарелла. Так воры и поступили. То видел мальчик Михаил- жилец Ивана Петровича Шуйского. Он подтвердит сие на Священном писании.