Правда выше солнца

Она искоса глянула на него. Усмехнулась и тут же всхлипнула.

– Чего ты? – удивился он. Мелита запрокинула лицо, помахала ладонью, чтобы высушить слёзы:

– Так смотришь, будто… Ах, не знаю. Как ребёнок, у которого отняли все игрушки.

Кадмил растерянно нахмурился. Мелита покачала головой:

– Да не терзайся. Я отлично понимаю, как тебе плохо.

– Правда? – недоверчиво спросил он.

– Правда.

– Ты самая моя любимая игрушка, – сказал Кадмил серьёзно.

– Ну, допустим... Ещё что-нибудь скажи.

– Самая умная, самая красивая игрушка. Ты же знаешь.

– Это уже говорил.

– Когда это… А, да, точно. Говорил. Ты… Ты самая дорогая моя игрушка. Дороже жизни, дороже всего.

Она вдруг протянула руку, схватила его ладонь и притянула к себе.

– Ого, – только и сказал Кадмил.

– А ты думал, – пробормотала Мелита. – Я два месяца терпела, и ещё неизвестно сколько терпеть придется, так хоть сейчас... Давай, ну!

Шуршали простыни, скрипело ложе. Где-то далеко снаружи протяжно кричала чайка. Солнце, вдоволь наглядевшись на любовников, скрылось за окном, и небо налилось послеполуденной нежной синевой. Время текло всё медленней и медленней, а потом застыло в одном-единственном прекрасном мгновении, ради которого стоило родиться на свет. И, если бы они могли, то сделали бы это мгновение бесконечным. К сожалению, такое невозможно, ибо, хоть Эрос и великодушен, но Кронос неумолим. Поэтому мгновение кончилось.

Впрочем, можно было всё повторить заново.

Они и повторили.

Позже, когда нашлось дыхание для слов, они принялись разговаривать. Говорил в основном Кадмил: рассказывал про путешествие в Эфес, про ночь, когда лишился головы, про людское сопротивление, про Эвнику, про свой план, про то, что хочет найти Акриона – если тот ещё жив, конечно. Он рассказал обо всём. На удивление, это заняло не столь много времени.

– И что ты хочешь взять из хранилища? – спросила Мелита, закинув руки за голову и глядя в потолок.

Солнце успело скрыться за склоном Парниса, в окно веяло дыханием Коринфского залива. Кадмил, опершись на локоть, полулежал рядом с Мелитой. Им не было тесно, поскольку она частенько приходила сюда, и он позаботился о ложе подобающих размеров.

– Что я хочу? – он начал загибать пальцы. – Мой жезл. Детектор магического поля. Пару пригоршней кристаллов, заряженных, естественно. Денег побольше. И ещё «лиру».

– «Лира» – это хорошая мысль, – Мелита кивнула. – Сама хотела предложить… И всё?

Кадмил подёргал себя за ухо.

– Я бы взял ещё много чего полезного, – признался он. – Но идти придётся налегке. Кроме того, в Тиррении не стоит лишний раз применять наши устройства. Если Веголья почует пиковые напряжения поля у себя в стране, то может выйти на связь с Локсием – будь тот хоть на Земле, хоть на Батиме…

Мелита щёлкнула пальцами:

– Кстати, Локсий ведь сейчас на Батиме. Слыхала, отбыл в страшном гневе. Что-то там происходит нехорошее.

– Да? – обрадовался Кадмил. – Отлично. Значит, сбежать будет несложно.

– Это точно, – Мелита вздохнула. – Ладно. Пойду достану, что смогу.

Она села и принялась искать на разворошенной постели хитон.

– Что значит «достану»? – поднял брови Кадмил. – Я сам всё могу достать. Только нужен доступ. Ты ведь техник…

– Да все уже знают, что Гермес – больше не Гермес! – воскликнула Мелита, обернув к нему раздражённое, враз потемневшее лицо. – Все, даже рабы! А уж стража – и подавно. Ты правда думаешь, что тебя пропустят в хранилище, даже если я его вскрою?

Кадмил почувствовал, как щёки закололи тысячи серебряных иголок: видно, побледнел. Тут же, конечно, заломило шею – похоже, без этого теперь никуда.

– Все… знают? – выдавил он.

– У нас сплетни – быстрей ветра, – проворчала Мелита. – Так что сиди здесь, я всё сама сделаю.

«Даже рабы, – подумал он с горечью. – Наверное, даже этот, который был здесь с утра. А всё – «мой бог, мой бог»… По привычке, должно быть. Интересно, как скоро меня перестанут звать богом?»

– Сама-то как в хранилище войдёшь? – спросил он.

Мелита споро обёртывала себя гиматием:

– Придумаю что-нибудь.

– Детка, это опасно, – начал он.

– Ст'архидия му! – она резко встала, ударив пятками в пол. – Так что? Жезл, детектор, кристаллы, деньги и «лира». Всё?

– Этого хватит, – кивнул он. – Хотя погоди. Верёвка! Локтей десять длиной или больше. Сможешь раздобыть такую?

Мелита сжала губы, скупо кивнула и вышла. Кадмил прислушивался к её шагам, пока не затих последний звук. «Ст'архидия му, – губы сами раздвинулись в улыбке. – Надо же. Давно эти стены не слышали доброй эллинской брани».

Он вздохнул, набросил хитон и с чувством некоторой обречённости подпоясался. Порылся в сундуке, что стоял у изголовья, нашёл старый гиматий неброского тёмно-синего цвета и удобные, крепкие дорожные сандалии. Оделся. Обулся. Подумав, достал из сундука короткий нож батимской стали и прицепил ножны к поясу: пригодится.

Напустив на себя беспечный вид, Кадмил высунул голову из-за двери. Он ожидал увидеть стражников, но галерея была пуста. Видно, Локсий так полагался на защитный барьер и прочую технику, что не озаботился добавочными мерами предосторожности. «Ну и зря, старый ты козёл», – подумал Кадмил мстительно.

По галерее гулял ветерок. Расставленные через равные промежутки вдоль перил, сияли гладким мрамором статуи Клото, Лахесис и Атропос. Три Мойры, три богини судьбы, что охраняли его обитель вот уже лет десять. Каждая стояла на высоком, массивном постаменте. От этого казалось, что и сами богини выше любого смертного, выше их чаяний и страхов. Раскрашенные лица были исполнены насмешливой мудрости, руки застыли в царственных, мягких жестах.

В искусстве точка зрения порой играет решающую роль. Да и не только в искусстве.

Кадмил подошёл к Лахесис, обхватил её под коленками, напрягся. Камень заскрежетал по камню, богиня качнулась, опасно накренилась, грозя завалиться на святотатца. Но Кадмил был начеку: подставил плечо, ловко перехватил изваяние за талию и, натужно пыхтя, опасаясь разбить, спустил на землю. Лишённая постамента, Лахесис оказалась высотой с ребёнка. Зато весила она больше, чем взрослая женщина среднего сложения. Камень тяжелей плоти. И это очень полезное его свойство.

Всё так же пыхтя, морщась от ломоты в затылке и хребте, Кадмил затащил статую к себе в покои. Он всё-таки переоценил божественную регенерацию: сумел отволочь богиню на балкон и прислонить к перилам, но после этого пришлось едва ли не четверть часа отдыхать, выжидая, пока перестанет колотиться сердце, и утихнет пульсирующая боль в позвоночнике. Нагретые солнцем оливы, устилавшие землю далеко внизу, волнами источали терпкий, душный аромат. Отдышавшись, Кадмил снова побрёл в галерею – за Атропос.