Шрифт:
ШЛОМО ВУЛЬФ
ПРАВО ВЫБОРА
"Говорит Москва. Доброе утро, товарищи. Сегодня среда, двадцать пятое августа 1974 года. Сегодня солнце взошло в Москве... заход солнца... продолжительность дня... Московское время шесть часов и две минуты. Передаём последние известия..."
1.
1.
Юрий выключил радио, надел так и не просохший со вчерашнего дня плащ и в первый раз вышел на улицу нового места своего обитания. Город был как-то удивительно безобразно залит водой. В своё время его героические первостроители как-то не позаботились о ливневой канализации. В буднях великих строек до такой мелочи просто руки не дошли. А потом, как водится, привыкли. Прохожие - и мужчины и женщины - просто шагали по лужам вброд в резиновых сапогах. Юрий пытался было их обходить, но после первой же коварной колдобины зашагал вброд в туфлях, довольствуясь "своей" тёплой водой до поступления очередной порции "чужой" - холодной. Cвирепо кативший за набережной жёлтые в клочьях бурой пены воды Амур вообще не был похож на реку. Скорее это был непостижимый и непредсказуемый океан Солярис, один вид которого вызывал дрожь. Памятник на берегу, как и чёрный мемориальный камень, свидетельствовали, что город построен, естественно, не зэками, а только комсомольцами-добровольцами. Больше в этом городе смотреть было нечего. Можно возвращаться домой... "Домой" для него означало сегодня койка в институтском общежитии. В конце августа здесь было пусто. Студентов ещё нет, а вчерашние абитуриенты уже в совхозах - на спасательных работах, называемых в иных краях уборкой урожая. Юрий постучал в единственно знакомую ему дверь с короткой надписью "Здесь Галкины". Там что-то радостно ахнуло, упало, простучали босые пятки. "Наташенька, папы нет?" "И мамы тоже, - звонко ответила девочка. Я уже три часа и семь минут одна." " И что же ты там делаешь?" - Юрий невольно присел на корточки и стал похож на сломанный манекен. "Играю... вздохнула она.
– Вы тоже спешите? А то не уходите, а?" "Что же мы так и будем через дверь разговаривать?" "А что поделаешь? Ведь у меня и ключа-то нету..." Юрий вздохнул, дружески стукнул костяшками пальцев в дверь, прощаясь. Девочка невесело ответила тем же. В прокуренной своей комнате с двумя койками он прежде всего переодел мокрые носки на сухие, сунул ноги в домашние тапки, окинул брезгливым взглядом стол с неубранными консервными банками и ломтями хлеба и только потом увидел под замызганным кофейником письмо со знакомым почерком. Каждая буква в адресе означала для него потерянный привычный уют, родные запахи города и квартиры, родные лица дома и привычные голоса на работе. На штампе он увидел дату. 17 августа 1974 года Алла была жива, писала, склонив голову набок и покусывая нижнюю губу, его новый адрес. В письме не могло быть привычных "дорогой" или "целую", даже нелепой закорючки, которой она обычно подписывала оценки в бесчисленных школьных тетрадках. В отличие от родителей Юрия, насильно разлучённых по злой воле властей без права переписки в 1948 году, они с Аллой добровольно согласились на его ссылку на край света без надежды на письма. Они сами себе назначили разлуку. В письме, скорее всего, какой-то забытый документ, подумал Юрий, тайно надеясь, что это не так... Это была выписка из военкомата: Юрий Эфраимович Хадас снят с учёта в Ленинграде в связи с отбытием на постоянное место жительства в Комсомольск-на-Амуре." В этом была вся Алла... "Всё правильно, - вспомнил он прощальный ужин с братом в аэропорту, - Всё логично и неизбежно, кроме одного: ты не на тот восток едешь, Юрик. Нашему брату место на на Дальнем Востоке... Эх, не будь я так засекречен, только бы меня и видели на этой, так называемой, родине..." "И что бы ты сказал... там в оправдание твоего энтузиазма в деле создания арабам танков против родного народа и их испытаний на полях сражений против с евреев?" "Что я мог бы сказать? Всё равно они всю нашу продукцию сожгли в прошлом году на Голанах и на Синае." "Но и сами горели! Не стога жгли." "Да уж, египтяне тоже неплохие вояки. И очень приятные ребята. К нам относились с такой теплотой, какой я сроду не знал. Прямо собачья какая-то преданность. Правда, меня они принимали по моей фамилии за прибалта, хотя отчество моё, даже и Ефремович, их иногда смущало..." "Линчевали бы небось, если бы узнали, как бы старательно ты им танки твоего Кировского завода ни настраивал?" "Не линчевали бы, конечно, но за скобки бы точно вынесли... Ненависть прямо всеобщая. И не только против израильских солдат, что на войне естественно, а именно против евреев, как таковых. Полковник Беленко как-то стал расспрашивать одного танкиста союзной армии, откуда, мол, такой антисемитизм, вы же не гитлеровцы всё-таки, хоть ваш кумир и воевал против наших бывших союзников за Гитлера и Роммеля. Не за Гитлера, говорит, а за Египет. И вовсе мы не антисемиты, а, напротив, и сами семитской расы. И евреев у нас в Каире было до провозглашения Израиля больше, чем в Тель-Авиве. И никто их тут веками не обижал, в отличие от вашей России. Просто они выступили против наших братьев в Палестине, а потом и против нас. Ни один народ не потерпел бы рядом с собой вооруженных евреев! Тем более агрессивных. А теперь уж мы не успокоимся, пока не сбросим в море всех агрессоров от мала до велика. Если это и не удастся нам, то наши дети или внуки рано или поздно покончат с Израилем!" "А ты при этом монологе присутствовал?.." "Вот-вот, и ты о том же. Когда я промолчал и продолжал любезничать с этим арабским офицером, тот же Беленко мне по пьянке сказал: говнистая вы нация, Эфраимович." "А
– накалялся с каждым словом старик.
– Но когда вас студенты ставят в тупик, к кому вы бежите, умники? Правильно, к Вулкановичу! Ефим Яковлевич, скорее скажите, почему эта кривая уходит вверх, а не вниз после пересечения оси икс? Кстати, а вот вы-то, как вас там, Юрий Ефремович, знаете, - он стал лихорадочно рисовать график и чиркать на нём формулы: - Ну-ка, скажите вы, вот почему эта кривая загибается вот тут вверх, а не вниз, а? А?" Действительно, почему?
– пришибленно думал Юрий.
– Должна бы вниз... Но этот тип явно знает объяснение, иначе не брызгал бы так слюной на свой листик бумаги... Ну-ну... "Не знаете...
– счастливо хохотал старик.
– И таких "специалистов" наш ректор выписывает из столиц только потому, что они из "престижных" вузов! А я вам вот что скажу, дорогой. С хорошим специалистом престижный вуз и сам ни за что не расстанется! Сюда может из Ленинграда приехать только всякая..." - он внезапно осекся и отвернулся к своим бумагам. Юрий вышел весь в поту. Ну и приёмчик. Как и у проректора Замогильского. Тот, правда повежливей, но выразил ту же мысль... И с теми же сварливыми интонациями. И с той же непонятной неприязнью, причем именно только после того, как ознакомился с пятым пунктом. "Вы мною недовльны потому, что я, как и вы, еврей?" - неожиданно и для себя и, тем более, для Вулкановича вернулся на кафедру Юрий. "Да!
– после короткой паузы горько закричал Ефим Яковлевич, наливаясь кровью.
– Здесь было так хорошо, пока сюда не понаехали вдруг евреи со всего Союза. Проректор - еврей, я, теперь вы. Не считая этого психа Заманского! Знаете, к чему это приведёт? Нет? К ожесточению изначально нормальных русских людей против такого засилия и..." "Я вас понял, Ефим Яковлевич. Но вы по-моему путаете два понятия, хоть и знаете, куда и почему загибается эта злополучная кривая, а мне предстоит с этим ещё разобраться..." "Интересно, что же я путаю, какие понятия?" "Еврей и жлоб, Ефим Яковлевич. Еврей может быть жлобом, как вы, например, тогда ему мешают другие евреи. А может и радоваться, что живёт среди своих." "А я и так живу среди своих! истерически заорал старик, рискуя сорвать голос и лопнуть от гордости. Я-то именно среди своих! Представьте себе, для меня свои - русские, дальневосточники, комсомольчане, эти простые и открытые люди. А тот, кто хочет жить среди жидов, пусть убирается в свой вонючий Израиль!.." Последние слова Юрий услышал уже из-за с грохотом захлопнутой двери. Он опёрся на подоконник и лихорадочно закурил. А к нему, широко улыбаясь, уже шёл молодой человек, похожий на популярного киногероя Пал Палыча. "Если не ошибаюсь, вы доцент Юрий Ефремович Хадас? А я - новый закафедрой Валентин Антонович Попов, прошу любить и жаловать, как говорится. В мае принял дела у уважаемого Ефима Яковлевича, после двух десятилетий его бессменного руководства кафедрой и моего десятилетнего незабываемого удовольствия работать под его чутким научным руководством. По вашему состоянию я вижу, что... вы меня уже понимаете. Естественно, я принял кафедру с его кадрами... Так что вам я особенно рад." "Вы где так загорели, Валентин Антонович? В Крыму?" "Что вы, у нас хоть и Север, но северные льготы не для преподавателей, и денег на поездку на Запад не хватает. Обычно мы с семьёй проводим лето на островах под Владивостоком, но этот отпуск я провёл в... тридцати метрах от Комсомольска!.." "Это как же?" "Вошёл в бригаду верхолазов по покраске опор линий электропередач. За страх неплохо платят. Коплю на "запорожец". Так что у вас произошло с бывшим завом? Небось и вас он не преминул проверить на своей параболе? Я так и знал! Это его единственная за всю жизнь теоретическая работа, он прямо не знает, кому бы её продемонстрировать. Дескать, как Эйнштейну достаточно было бы для его всемирной славы придумать хоть одну свою формулу, так и Вулкановичу - эту параболу."
2.
Большинство людей пуще огня боятся оказаться в центре всеобщего внимания. Юрий же начал свою первую в этих стенах лекцию привычно профессионально. Традиционно на ней присутствовала вся кафедра, чтобы оценить и поддержать нового коллегу. Впрочем, в особой поддержке доцент Хадас явно не нуждался, мгновенно завоевав власть над десятками людей необычными оборотами прекрасно поставленной столичной речи, неизвестными аудитории фактами, игрой интонаций, скупыми жестами. Сотня глаз следила за каждым его движением, десятки рук одновременно тянулись к конспектам, когда он небрежно ронял "и отметьте, пожалуйста, что..." Власть лектора-аса, интеллекта над интеллектами была так высока, что не было ни одного скучающего взгляда или зевка, ни одной автоматической записи без предварительного глубокого понимания. Ничего подобного пятикурсники и преподаватели в этом институте ещё не видели. Даже Вулканович, явившийся со своей скептически-презрительной миной и начавший было брезгливые кривляния, пожимания плечами и демонстративную фиксацию отдельных мыслей, все эти знакомые Юрию по докладам перед научными противниками маленькие мерзости, в конце концов подчинился магии лекции, сидел взъерошенный, пришибленный и укрощённый. Молодёжь же с кафедры, как и студенты, слушали Юрия уже не с уважением, а с обожанием. Студентки просто пожирали глазами настоящего мужчину, в которого автоматически влюбились, как в киногероя. В свою очередь, Юрий тотчас выделил из женского состава аудитории статную даже за партой светловолосую девушку со странным, словно потусторонним взглядом бездонных серых глаз, смотревшую на него, как и все, приоткрыв рот. Но она слушала его не как учителя, а именно как любимого, словно гордясь им перед другими, словно сразу определила для себя будущий уровень их отношений раз и навсегда. Но этот странный взгляд не мешал Юрию одарять своей профессиональной "американской" улыбкой всех прочих девушек, каждая из которых тотчас сияла в ответ, а также обращаться с оживляющими лекцию вопросами к наиболее одарённым на первый взгляд юношам. И кто бы мог подумать при таком фейерверке эрудиции, артистизма и остроумия, что молодой доцент мысленно сейчас бесконечно далеко от этой аудитории, этого института, города, впечатления, которое он производит на студентов, коллег и начальство. Все его мысли занимало другое. Ведь он дня не мог прожить в своих частых комндировках, не беспокоясь о жене и сыне. Заболей они или попади в аварию, уйди он на фронт, погибни кто-нибудь из них, какая это была бы семейная драма или трагедия! И вот в одночасье он исчез для них, они - для него и - ничего! Развод - дело житейское. Чего стоят на этом фоне все экранные и литературные драмы-разлуки? Какова вообще цена основной клетки общества - семьи, если её может походя разрушить жена и мать без малейшего на то согласия мужа-отца и общего сына? Серёжка всю свою короткую жизнь считал часы до папиного возвращения, готовил к обсуждению с отцом все свои нехитрые проблемы двора и школы, беспокоился и не спал ночами, если папин самолёт задерживался где-то по метеоусловиям. И вот любимая и любящая мама убивает любимого и любящего папу на законном основании и под защитой общества. Все обеспокоены только одним - как внушить сыну, что отец его вовсе не первый друг, а злобный оборотень. Иначе сын теряет и мать... Общество не только освобождает Юрия от всех обязательств перед сыном, но и запрещает ему иметь такие обязательства, ибо Алла категорически отказалась от алиментов при условии полного разрыва бывшего мужа с её сыном. Ему предоставлено право начать жизнь с чистого листа в свои тридцать четыре, начать ну хоть вон с той красоткой, что так победно, как на уже завоёванного, смотрит ему прямо в душу бездонным взглядом широко поставленных глаз. "И холостой?
– услышал он после лекции в коридоре, вытирая платком руки от мела на пути к кафедре.
– Разведённый. Иди ты, это же ещё лучше..." Чего лучше, в самом деле, сменить отнюдь не красавицу и в студенческие времена Аллу на любую из его нынешних студенток, что минимум на десять лет младше. В отличие от первого брака, у него, доцента-кандидата, без пяти минут доктора наук, теперь практически нет конкурентов при завоевании внимания лучшей из лучших. И нет никаких моральных препятствий для осуществления тщательно подавляемых все эти десять лет романтических грёз о молодом и незнакомом женском теле. Не барьер сейчас даже мечтательный паинька-отличник, доверчивый очкарик Серёжа, которого в классе бьют даже девочки за то, что он принципиально не учится драться, генетически не может ударить человека по лицу...
3.
"Даже не знаю, с чего начать, Юрий Ефремович, - Замогильский приклеил к своему лысому черепу неприятную улыбку при входе нового доцента и старательно сохранял её, просматривая экзаменационную ведомость. Так-таки никто ничего не знает?" "Иначе не было бы двоек, Максим Борисович." "Двойки - явление в вузе нежелательное, но неизбежное. Одна-две на группу. Но не одни двойки на обе группы потока, включая ленинского степендиата, у которого за четыре года, до вас, и четвёрки-то не было! Что вы по этому поводу мне скажете?" "Только то, что я вам только что сказал - никто и ничего по предмету уволившегося в мае доцента Гусакова не знает. Словно курс им не вычитан." Проректор торопливо достал кафедральный журнал и чуть ли не ткнул им Юрию в лицо: "Видите подписи Гусакова?" "Подписи вижу. Знаний не обнаружил. Этот Гусаков инженер или?.." "Много на себя берёте, Юрий Ефремович! У нас не принято поносить коллег, не тот коллектив! Не вам называть дворником опытного преподавателя, который, между прочим, пошёл на повышение... Да, он не узкий специалист в вашей области..." "Я не верю, что все эти студенты кретины." "Спасибо вам большое, что вы хоть студентов кретинами не считаете! Я убеждён также, что что-то они знают." "Что-то знают. В рамках введения в специальность." "Так на тройку они знают?" "Для четвёртого курса нет. За то, что они смогли произнести, у них стоит оценка трёхлетней давности." "Не дотягивают до столичных требований?
– ехидно осведомился проректор, меняя улыбку на оскал.
– По-вашему, и мы все тут мозгами не вышли с вами на равных общаться?" "Я согласен сверх моей нагрузки прочесть им сокращённый курс. И при плотной работе..." "Сверх вашей нагрузки? Это не вам решать, что сверх, а что нет! Это мне решать, а не вам решать! А студентам кто позволит заниматься лишние часы - без обеда? Вместо текущей программы? Тоже вы сами? При плотной работе! А вы-то умеете это самое плотно работать?" "У вас есть основания в этом сомневаться?" "Я не сомневаюсь только в одном: если эта тёмная история дойдёт до ректора, то нам всем придётся туго. А хуже всех вам, Юрий Ефремович. Так что я бы на вашем месте поставил всем тройки, раз вы сами сказали, что они кое-что знают. Для этого и предусмотрена в вузе посредственная оценка. Одну-две четвёрки сильным студентам и пятёрку - степендиату. И вопрос закрыт, идёт?" "А за что пятёрку-то? Или в назидание, чтобы сам впредь занимался подлогом?" "Я вас более... не смею задерживать, - проректор быстро пробежал на коротких ногах, тряся низким задом, от стола к двери и распахнул её, словно беззвучно выкрикнул: - Вон..." Подходя к дверям кафедры, Юрий услышал то, что уже успел про себя назвать извержениями Вулкановича: "Так заносчиво ведут себя те, кто сам ничерта не знает. Я его проверил! Он не знает даже, почему моя парабола загибается вниз, представляете! И такой неуч и бездарь уверяет, что Гусаков только расписывался в кафедральном журнале вместо нормального вычитывания курса! А это уже кле-ве-та на нас всех, в первую очередь на нас с вами, как на бывшего и нынешнего заведующих кафедрой... Да вот и он сам, - осёкся старик, увидев входящего Юрия.
– Собственной персоной." Валентин Антонович уже не улыбался. "Так что там произошло с пятым курсом, Юрий Ефремович?
– спросил он с металлом в голосе, свойственным его экранному двойнику Пал Палычу после раскрытия преступления и перед передачей дела в суд.- Вы хоть понимаете, в какое положение ставите пригласивший вас коллектив в первые же дни работы?" "Что вы предлагаете?" "Работать! извергался пришибленный было внезапным появлением Юрия и гаденько улыбавшийся Вулканович.
– Работать, как все. Как работали тут до вас и будут работать и после того, как вы осчастливите нас прощальным ужином. Да!
– входил он во всё больший пафос.
– Значит, мы тут все жулики, занимаемся подлогами, готовим советскому производству брак! Да меня в этом двадцать лет ни разу никто не обвинял, никто на шестнадцати заводах, где работают мои выпускники! Заводы, кстати, предпочитают наших специалистов, а не ваших, как вас там... Ну-ка, ну-ка, я ведь тоже ваш предмет читал, ответьте-ка мне на такой простой вопрос..." "Ефим Яковлевич!" - поморщился зав. "Нет, мне просто интересно, - старик стал что-то лихорадочно рисовать.
– Скажите-ка мне, почему вот здесь плюс, а не минус?" Юрий взял бумажку и не глядя бросил её в урну. "Вот видите!
– засверкал старик во все стороны глазами, - сам ни-чер-та не знает, а к беззащитным студентам придирается! А они, - он театральным ленинским жестом ладони показал на затихших ассистентов, - знают! Потому, что учились у меня, а не в столичном вузе, я сказал!" И сел, чрезвычайно довольный собой. "Так что там всё-таки произошло?" - стараясь сохранить спокойствие повторил Попов. "Студенты не готовы к перенесённому на осень экзамену." "Отдельные студенты?" "Ни один не знает даже на три." "Давайте спокойно. Вы не преувеличиваете? Ведь, если я не ошибаюсь, в вашем вузе лекции читают доктора-профессора, а вы, как доцент-кандидат, вели практику, так?" "Мне тоже приходилось читать этот курс." "Так... Приходилось, если заболел специалист..." "Вы так торопитесь меня оскорбить, что сами не понимаете, что говорите." "Я говорю спокойно, и вам очень СОВЕТУЮ говорить со мной спокойно. Мы знаем Гусакова, как честного, понимаете, честного преподавателя. А вы сознательно создали вокруг не знакомого вам человека конфликтную ситуацию. Кафедра верит Гусакову, а не вам." "А я не верю никому, кроме отвечающего на билет студента. Если он знает, я расписываюсь в его зачётке. Если нет - он уходит с чистой строкой. И мне всё равно, кто и где его учил." "Вы не возражаете, если мы попросим Ефима Яковлевича проверить знания тех же студентов?" "Возражаю." "Во-от как! И почему же? Вы и в его квалификации сомневаетесь?" "Не имел счастья проверить его знания, но..." "Кто это здесь не имел счастья проверить НАШИ знания?
– прогремел от дверей новый голос. В помещение кафедры стремительно как чемпион на ринг вошёл едва знакомый Юрию ректор, молодой, излучающий энергию атлет с бычьей шеей.
– Вы собираетесь выставлять нам оценки? Нам? Вы?" "Прежде всего, здравствуйте, Пётр Николаевич," - протянул ректору руку Юрий, вставая. Ректор бегло пожал её и, подойдя к старику, тепло обнял его за поечи. Тот схватил его руку двумя руками и, казалось, сейчас припадёт к ней губами, трясясь от рыданий. "Так я вас слушаю, - ректор сел за стол, положив на него огромные кулаки и сдвинув могучие плечи. Всем своим видом он показывал, что едва сдерживается, чтобы не прибить Юрия на глазах у публики, как отправлял в нокаут противников много лет.
– Повторите при мне всё, что вы посмели сказать беззащитным студентам и нашему уважаемому партиарху кафедры. Посмейте повторить всё это при МНЕ!" Юрий почувствовал противный озноб, словно видел перед собой неестественно большое насекомое. "Вы забыли со мной поздороваться, - глухо сказал он. Вот и всё, что я намерен вам повторить." "А! Это вы намерены поучить НАС теперь вежливости? Кому же ещё нас обучать, как не вам? Так?" "ВАС. Вас лично неплохо было бы отучить от хамства. С остальными у меня вполне корректные отношения." "Вопрос мне ясен, - ректор шумно повернулся к заву.
– Доцента Хадаса я от экзамена отстраняю. За срыв программы объявляю выговор с занесением в личное дело. Лично прошу Ефима Яковлевича принять экзамен объективно. Вам понятно?
– так же мощно повернулся он к Юрию.
– Тогда идите и работайте. Впрочем... поскольку вы не справляетесь с работой преподавателя, я вас направляю в Ленинград на ФПК, пусть вас подучат. На четыре месяца. За счёт института. И... скажите спасибо, что мы в стенах моего института, а не на речном берегу. Вам бы долго пришлось лечить челюсть. А это в нашей с вами профессии не лишний орган, - он подмигнул перепуганным ассистентам и захохотал басом.
– Согласны? Тогда идите оформлять командировку. Я подпишу. Мне тут неучи не нужны. Я бы вас немедленно вообще выгнал к чертям, да вы прошли по конкурсу через Учёный совет, а потому..." "Вот что, Пётр Николаевич, - тихо начал Юрий под насмешливым взглядом круглых холодных стальных глаз ректора.
– И попрошу меня не перебивать! он так стукнул кулаком по столу перед самым расплюснутым боксёрским носом, что ректор невольно поймал в воздухе подскочившую трубку телефона и растерянно мигнул.
– На ФПК лекции всяким недоучкам читал Я, а не мне. Хотите поучить меня хамству? Увы, я отслужил на флоте, меня и этому учить не надо. Если понадобится, я вас самого доучу. И упаси вас Бог встретиться со мной на берегу - так врежу пяткой между рог, что вы забудете навеки пугать вашей битой физиономией незнакомых мужчин..." "Неужто и впрямь каратист?
– миролюбиво захохотал ректор, откинувшись на спинку стула. Вот это по-нашему, по-русски, по-сибирски. Хвалю. Только экзамен всё-таки примите вы, Ефим Яковлевич. Пусть Юрий Эфраимович отдохнёт. А то как начнёт нас всех тут пяткой между рог..."
4.
"Я всю жизнь терпел любой тон вышестоящего лица. На этом построен весь мировой порядок, отличающий его от анархии. Почему же в своём, наконец-то, институте я не могу повысить голос?
– ректор, отдуваясь, тяжело ходил по квартире, сопровождаемый понимающим взглядом снизу вверх эффектной молодой жены. Она подсолнухом поворачивала голову вслед мечущейся могучей фигуре и понимающе поспешно кивала. Уж она-то понимала необходимость порядка, после десяти лет верной срочной и сверхсрочной службы своему домашнему сержанту.
– Самое интересное, Тоня, что они все без конца сами твердят о необходимости порядка и дисциплины всюду - на улице, в семье, на производстве. Но коснись порядок их самих, куда девается весь их абстрактный пафос?" "Может быть, ты просто взял с ними неудачный тон? Интеллигенты всё-таки..." "А я кто? Я - пролетарий? Я доктор технических наук, я из того же теста. Но я терпел и - терплю любое хамство в горкоме, министерстве потому, что я - ниже по рангу. На меня имеют законное право орать. На меня! Там! А здесь я имею право. На них! Разве это не справедливо? На Руси издавна боялись только барского окрика. На этом стояла и стоит наша Родина. И будет стоять, если не допустит этой разлагающей демократии, о которой твердят всякие диссиденты, враги нашего общества." "Сколько ещё в людях фальши, зависти, злобы, - вздохнула Тоня, поднимаясь во весь свой неженский рост и привлекая к обширному бюсту голову мужа. Ты же всегда гордился, Петя, что ты выше толпы. Так не сдавайся. Дай ему развалиться в кресле, попытаться создать панибратское отношение, сыграть личность из ничтожества и - раз! Дай понять, кто есть ты и что есть он... Пойми, что в этом мире просто опасно кого-то жалеть, пытаться защищать слабого. Сядь потом он на твоё место, тебе же этой твоей доброты и слабости не простит. Человек просто не способен простить чужое благородство, ибо осознаёт свою мерзость и свою неспособность к добрым поступкам на месте сильного. Из зависти, внутреннего осознания своей низости он же тебя и раздавит. Так не допускай этого! Дави их пока ты в седле, а они в пыли. Даже если тебя сбросят в пыль, это тебе как раз простят, как внутренне своему. Среди них слабых нет. Есть ничтожества. А чем ничтожнее человек, тем наглее лезет в дамки - у него просто нет иного способа самовыражения." "У меня он далеко не пролезет!.. У меня он сходу ослабеет..."
5.
В душном кубике общежития Юрия ждал сосед по комнате Толя. Впрочем, Толя никогда и никого нигде не ждал. Он весь был в своих научных фантазиях гения на начальном этапе его исторической биографии, на стадии непризнания перед блеском и нищетой славы. Неохотно оторвавшись от листков и логарифмической линейки, он вежливо выслушал нового друга и торопливо, чтобы отвязаться сказал: "А ты не комплексуй и не анализируй. Сейчас все начнут развлекаться вашим конфликтом! И вовсе это не дальневосточное хамство. Тут вообще коренных дальневосточников практически нет. Просто действует комплекс интуитивной защиты от чужака. Вот я у вас в Ленинграде три года в аспирантуре снимал комнаты - сплошная сволота! Ни одного человеческого лица. Многие так прямо и говорили: коренные ленинградцы особая чванная нация. Они никому не простят посягательство на их уникальное право покупать сыр без очереди и свободно рассуждать о Ленинграде и его музеях. Дескать, как ты смеешь с суконным рылом в калашный ряд. Так и уехал, как из чужой страны. Тот же путь в Москве и Ленинграде прошли почти все здешние преподаватели. Вот тебе и внутреннее отчуждение в сочетании с комплексом неполноценности и желанием поэтому унизить человека. Мы же все здесь - отчуждённые, не принятые сообществом столичных учёных. А что до конкретного конфликта, то иди прямо к ребятам в общежитие. Они только с виду такие инфантильные. Вот увидишь. Ты им очень понравился на первой лекции. Они тебя в обиду не дадут." "Они? Зависимые от наших капризов студенты?" "Вот увидишь."
В комнате было накурено, на неубранных койках валялись рулоны чертежей, тетради и книги, на чертёжном столе была изображена довольно талантливо нагая женщина с пугающе знакомыми чертами лица. Потолок был тщательно и непонятно расписан, но угадывались шокирующие детали. Юрий невольно задрал голову, всматриваясь в странное полотно: "Что за абстракция?" "Что вы, Юрий Ефремович, - усмехнулся, невинно моргая белесыми ресницами староста курса Саша.
– Какая же это абстракция? Суровый реализм - танцевальный зал, вид снизу..." "Я по поводу другой, не менее суровой реальности. Вы пришли сюда за знаниями или за фальшивым дипломом?" "Это вы по поводу курса Гусакова?" странно зажмурился Саша и огляделся вокруг. В комнату набилось порядочно народа. Стояли и в коридоре у распахнутой двери. Юрий заметил у стены всё те же бездонные глаза, что отвлекали его на лекции. Девушка и здесь ухитрилась выделиться. Она стояла у стены коридора
– усмехнулся староста, и все вокруг вдруг заулыбались, а странная девушка у стены опустила ногу и прыснула в наброшенную на плечи шаль.
– Ну, он у нас, понимаете, философ! Вы, говорит, серая кость, вас дальше завода никто не пустит, а предмет этот теоретический, даже к ЦКБ не больно нужен, только в НИИ. Вы, говорит, до пенсии - заводские мастера. А мастеру на заводе, говорит, надо знать технологию, организацию и мат третьей степени. Наш завод - крупнейший в мире, а половина мастеров без высшего образования. В дипломном проекте ваш раздел, простите, маленький и никчемный. Никто в госкомиссии в нём ни уха ни рыла. Сдерёте, говорит, по прототипу и отлично защититесь. Это, мол, дурь вообще в нашем вузе читать теорию. Не столица..." "И вы все согласились стать инженерами третьего сорта? Смириться с потерянными для получения липового высшего образования лучшими годами жизни?" Все вдруг резко перестали улыбаться. Лица стали напряжёнными. Девушка у стены нахмурилась и склонила голову набок, вглядываясь в Юрия. "Я лично, - продолжал он, - не берусь прогнозировать судьбу ни одного из вас на годы вперёд. Вот, скажем, вы, - неожиданно для всех обратился он не к стоявшим и сидевшим поблизости явным представителям студентов, а к вздогнувшей всем своим существом девушке у стены.
– Как вас зовут?" "Я? Я Савельева... Инга." "Вы замужем?" "Ничего себе... вопросики при всех..." услышал он справа женский голос. "Я? Я нет..." "А вот поедете на преддипломную практику, скажем, в Ленинград, выйдете за ленинградца, останетесь в столице, понравитесь руководителям НИИ, вас пригласят на работу, почему нет? Диплом как у выпускника столичного вуза, прописка. И вот вам поручают работу, как инженеру с дипломом..." "А я ни уха ни рыла!
– звонко и зло сказала Инга.
– Только мат третьей степени и отеческое напутствие Ефима Яковлевича Вулкановича для карьеры мастера, так?.." "Мат и на заводе лишний. Инженер должен быть эталоном интеллигента, а не пособником бригады по выколачиванию выгодных нарядов. Если он по уровню не выше практиков на той же должности, то грош цена его диплому. И нам с Вулкановичем!" Все вдруг бурно зааплодировали. Инга решительно пробилась вперёд и села на койку вместо тактично исчезнувшей девушки. "Мы тоже не в вакууме живём, сказал белобрысый староста.
– Если даже на производстве теория и не нужна, то без неё просто невозможно беседовать с коллегой на одном с ним уровне." Юрий заметил юношу у стены, где стояла до того Савельева. Он не аплодировал, не смеялся, смотрел обиженно и злобно. "Вы, наверное, и есть ленинский степендиат?
– догадался Юрий.
– Который возмущён моей оценкой?" Юноша снисходительно поклонился, криво улыбаясь. "Вы предпочли бы дежурную пятёрку за чушь, которую вы пытались пороть в ответе по билету?" "Я не желаю с вами разговаривать." "Со мной лично?" "Да. И с вашим Вулкановичем. Поднапёрли на нашу голову и подставляют друг другу." "Эй, заткнись пока цел," - прозвучало из-за спины Юрия. "Так что вы посоветуете?
– спросил Саша.
– Мы готовы в вечернее время прослушать ваш курс и нормально сдать экзамен. Но не Вулкановичу, который вот ему сразу поставит отличную оценку, а вам. Мы и так хотели отказаться от липового экзамена. Если вы согласны..."
6.
"Ну, Валентин Антонович, что будем делать с курсом Гусакова? Замогильский торопливо бегал на коротких толстых ногах от залитого светом восходящего солнца окна к столу, за которым с нейтральной улыбкой сидел зав кафедрой.
– Кого будем наказывать? Гусакова? Руки коротки. Юрия Ефремовича? Мы тут рассудили - а его-то за что? Вас?.." Они рассудили!
– думал умный Попов.
– Как же, рассудили бы они, если бы не приезжал вчера секретарь горкома комсомола по просьбе студентов... И теперь они недолго будут искать крайнего. Это буду я. И не буду при этом возражать. Поэтому я иду вверх. И молчу, сохраняя на лице хорошо отрепетированное нейтральное выражение. Я шёл к этой должности через болото унижений и не намерен менять свои привычки: детская улыбка для друзей и для хороших студентов, решительное выражение лица для подчинённых и плохих студентов и нейтральное для вышестоящего говна, которое нельзя трогать, чтобы оно не развонялось во всю ширь. Надо крепко держать древко знамени. И какая разница, какого цвета само знамя?.. "Кстати, что, действительно все были в курсе этой неприглядной истории?" встревоженно спросил проректор. Попов поднял на него глаза и напряжённо сморщил лоб, словно припоминая. А что припоминать-то, падла, если ты сам заставил меня, принимая кафедру, игнорировать этот курс, как никчемный? Если тебе это нашептал Вулканович, которого ты же снял с заведования? "Сейчас трудно вспомнить подробности, Максим Борисович, - вслух сказал умный зав.
– Но кто же знал, что кто-то будет драматизировать ситуацию?" "Вы знаете, что Ефим Яковлевич в последний момент отказался принимать экзамен?" Ещё бы! Старая лиса полезет в капкан, разогнались, бля... "Знаю..." "А если знаете, - зазвучали металлические визгливые нотки в голосе вышестоящего пигмея, - то почему немедленно не пришли ко мне и не сказали: надо делать то-то и то-то. Почему всегда вы ждёте, что кто-то будет выполнять за вас вашу работу? Если вы мне скажете, кто этот кто-то, я его вместо вас поставлю на ваш оклад и должность! Короче, идите и думайте. В десять жду вас у ректора." "Вариант Хадаса годится?" "Годятся все варианты. Для дела годится всё!" "Я подумаю, посоветуюсь на кафедре и приму решение к десяти." "Вот и отлично. У вас здоровый сильный коллектив. Я уверен, что ему есть что сказать..."
7.
"А, здоров, здоров, - суетливо роется старик в бумагах в своём тёмном углу. Он делает вид, что страшно занят, но его кипучая натура постоянно мечущегося бездельника на терпит неизвестности.
– Ну, чем там кончилась эта нелепая история с доцентом Хадасом? Его решили не наказывать?" "Не знаю, не знаю..." "Я знаю!
– привычно извергается Вулканович.
– За что наказывать нового знающего человека?.." "Вы это о ком?
– позволяет себе зав прищуриться на ЭТУ сволочь.
– Неужели о Юрие Ефремовиче, который, по вашему мнению, ни-чер-та не знает," - у Попова был удивительный дар копировать голоса и интонации. "Знаешь, что я тебе скажу, - зашепелявил старик от волнения и искренней обиды.
– Раньше ты со мной себе такой тон не позволял. Я тебя вырастил, выдвинул, а теперь вон какая благодарность!.." Он так привык кривляться перед студентами, домашними, нами... Даже со мной, уже опасным ему своим начальником он не может не сыграть шута, словно не представляет, сколько он мне оставил неоплаченных долгов за те годы, что он меня "растил и выдвигал". Ладно, пока пусть побегает, его час настанет. Когда мы поменялись ролями, можно мне ещё потерпеть эту дрянь безнаказанно. Попов безучастно смотрел на привычную местечковую драму: доморощенный актёр фальшиво метался по сцене, воздевая руки, простирая их к зрителю, то поднимая голос до фальшивых громовых раскатов, понижая его до трагического шёпота. Вот я и советуюсь с кафедрой в лице этого скользкого хамелеона. Пора к ректору. Утешает то, что уж от меня-то никакого решения и не ждут.
2.
1.
А ректор вообще не ждал сегодня никаких решений и не собирался сам их принимать. Утренний звонок отменял сразу все проблемы: какой-то там не вычитанный кем-то там где-то курс, сорок двоек на каком-то факультете, какого-то там столичного доцента и самого ректора Петра Николаевича... Тоже мне проблемы после короткого как воздушная тревога, на минуту, звонка из горкома партии. Отныне институт больше не институт вовсе, а нечто вроде срочно отмобилизованной части из безоружных дилетантов, отправляемой срочно на фронт. Обычное дело, а всегда неожиданно - институт направлялся - весь, сразу - в Еврейскую автономную область Хабаровского края, в распоряжение Биджанского райкома партии. Краю нужен силос, иначе не будет всю зиму молока. Нужен картофель, иначе не перезимовать. Пережить очередное стихийное бедствие - зиму - главное. Уже пятое сентября. А двадцатого могут ударить морозы и пойти снег. Поэтому все на поля совхозов. Все, кроме, естественно, самих производителей продуктов питания - совхозников, которым надо до полугодовой свирепой зимы убрать урожай не на чуждых им совхозных полях, а на СВОИХ приусадебных участках, ЧТОБЫ ПРОКОРМИТЬ СВОИ СЕМЬИ ДО СЛЕДУЮЩЕГО КОРОТКОГО ЛЕТА.. Труженникам села не до этих дурацких совхозов, к которым они по невезению приписаны пожизненно. Надо собственную скотину обеспечить кормами на зиму и, главное, засыпать в семейныйпогреб свою картошку. А гигантские заводы, институты и прочие горожане пусть сами себя кормят. Это и называется официально шефской помощью - от сева до уборки, потом от закладки жилых домов до их сдачи, от закладки урожая в овощегноилища до их зачистки от гнили. И всем этим по команде для этого и существующих райкомов занимаются сами горожане. От тревоги до тревоги. От одного истерического звонка до следующего. Поэтому вся научная терминология присутсвующих на совещании испарилась. В голосе ректора остались только генеральские нотки, все глаголы употреблялись только в повелительном наклонении: прибыть, погрузиться в вагоны, разместиться, приступить, освоить фронт работ. Весь институт мгновенно превратился в военный лагерь, студенты и преподаватели - в новобранцев, живущих по суровым законам военного времени. Исчезли в коридорах общежития франтоватые парни и нарядные девушки. Их заменили бесполые существа в специально припасённых тряпках ПРИВЛЕЧЁННЫХ. Нет ничего естественнее в крае, освоенном заключёнными, в стране, население которой привыкло жить в ожидании ареста и заключения по суду иди без суда. Все семейные планы зависят от стихии очередного аврала, объявляемого ближайшим райкомом. Юрий не имел с собой нужных тряпок. Вечно человек в прифронтовой полосе вспоминает о противогазе слишком поздно. Он так поспешно уехал из Ленинграда, что и не подумал взять с собой ватник и резиновые сапоги, всегда готовые к употреблению при срочном выезде из города трёх революций в дореволюцилнную подшефную деревню, утонувшую в чухонских лесах и болотах в часе езды от центра мировой цивилизации. Там были крошечные окошки продавленных в сырую землю крытых полусгнившей соломой домишек, вонь и смрад разрушенной барской усадьбы, где размещались студенты на наскоро набитых сырой соломой матрацах на полу, вечная морось и капель отовсюду, конные повозки и бескрайние поля уже загнивающего в торфяной земле картофеля, ящики, борозды, полевые станы с тучами мух над обеденными столами, отчаянная борьба с пьяными совхозными бригадирами за символическую оплату труда и хоть какое-то питание для ненавистных шефов. Так стиралась на время грань между городом и деревней, физическим и умственным трудом, свободой и заключением, мужчиной и женщиной. Юрий ненавидел эти периоды своей жизни, вечно грязную и пьяную русскую деревню с враждебным нищим населением, иностранцами-туземцами для привлечённых, волею судьбы избавленных от позорной необходимости постоянно жить в этой клоаке, называемой Россией... Утешало только то, что он пока всё-таки временно привлечённый, а они, эти крестьяне, осуждённые неизвестно кем и за что - от рождения и до могилы пожизненные заключённые в своих домах и в своей стране.
2.
На ночном вокзале творилось невообразимое. В состав одновременно грузились и студенты, и призывники. Последние были традиционно пьяны, перевозбуждены и агрессивны. Cо всех сторон неслась одна и таже песня "Через две, через две весны отслужу как надо и вернусь." Девичьи голоса с пьяным надрывом скандировали без конца "Ви-тя! Ви-тя!" Юрию уступили место у окна душного переполненного общего вагона. Под самым окном страстно и самозабвенно дрались двое уже окровавленных юношей, а такая же пьяная девушка металась между ними и беспощадно била обоих своей сеткой с бутылками по головам. Наконец, одного из драчунов стали бить головой о ступени вагона. Шапка-ушанка свалилась на рельсы с белой стриженной головы, которая моталась на тонкой шее, бесшумно ударяясь о металл: ею колотили и после того, как ненавистный противник затих, свалившись согнутым грязным комом ногами на рельсах. Через его окровавленный затылок переступали юноши с рюкзаками, поднимаясь в соседний вагон. Один из безумцев с запрокинутым в небо потным лицом с бутылкой водки между губами уставил мутные глаза сквозь грязное стекло на Юрия. Что-то не понравилось будущему воину в глазах доцента. Ни секунды не мешкая он взмахнул рукой. Бутылка в грохотом разлетелась в сантиметре от стекла. Студенты, нахохлившись, сидели, не в состоянии ни отойти от окна, ни приструнить готового бандита. Юрий решительно протиснулся к проходу, где уже сидели на полу его такие умные и сдержанные будущие инженеры. В тамбуре он увидел прятающихся от своих призывников сопровождающих офицеров. С ними сидели на мешках приличные трезвые парни с овчарками - пополнение погранвойск, они же и охрана офицеров. За запертой дверью тамбура стоял дикий шум, словно там был бунт в сумасшедшем доме. Седой майор выслушал Юрия и снисходительно заметил: "Через минуту отправление, а там они все успокоятся и уснут до самого Биджана. В части им быстро вправят мозги. А пока их лучше не трогать." "Но там ваш призывник... ногами на рельсах лежит! Его били головой о ступени, он может быть уже убит..." "Ну и хер с ним, - блеснул злобными глазами пожилой майор.
– Собаке собачья смерть. Одним алкашом в стране меньше. Другого родят. Вы-то чего беспокоитесь?
– вгляделся он вдруг в Юрия почти с тем же выражением лица, что убийца с бутылкой на перроне.
– ВАШЕГО сына никто и никогда на службу не призовёт. Его никто бить на перроне не будет и в бой не пошлёт! ВЫ всегда найдёте способ избежать общей доли. Так что идите к своим студентам, товарищ. И поменьше любуйтесь в окна на горе чужих матерей..." В тамбуре словно нависла грозовая туча. Даже овчарки глухо заворчали на Юрия. Он вернулся к окну. Поезд уже катил среди редких ночных фонарей дачных посёлков.
3.
"На каком это языке написано?
– услышал он сквозь сон женский голос. Неужели по-еврейски?" "Конечно. Они пишут справа-налево." "У них всё не как у людей..." Поезд стоял у перрона окном прямо на вывеску "Биджан", дублированную на идиш. Юрий впервые в жизни видел еврейские буквы. Конечно, он знал о существовании Еврейской автономной области, но как-то не относился всерьёз к такому феномену, скорее фантому, чем к реальному территориально-национальному образованию. И вот судьба забросила его в... советскую еврейскую страну, где даже вывески на идише, буквами иврита, как в молитвеннике дедушки Самуила. И русские студенты с интересом смотрели на эту "заграницу" в центре родного Хабаровского края, сгрудившись у окна вокруг единственного еврея в своей среде - доцента Хадаса. Призывники оказались тихими помятыми стриженными наголо пришибленными злой судьбой мальчиками. Они торопливо и послушно строились по команде седого майора, стоявшего, тем не менее, в окружении приличных призывников с овчарками. Когда пёстрая бесконечная колонна вразброд двинулась с вокзала, парторг института дал команду выходить на перрон и студентам. "Заграница" оказалась вполне русской. Нигде не слышно было иной речи, кроме мата водителей открытых автомашин со скамейками и совхозных представителей. Юрий рискнул свернуть на привокзальную площадь за сигаретами. Киоск был открыт, но продавщица с кем-то яростно ругалась в дверях напротив окошка. Пока Юрий настаивал, а она нетерпеливо отмахивалась, прошло несколько минут. Когда же он вернулся к месту сбора, машин со студентами не было. По перрону только бегали собаки, в некотором замешательстве принюхиваясь к мусору, брезгливо выброшенному проводниками из вагонов призывников. Юрий ошеломлённо оглядывался в своём модном плаще, велюровой шляпе и с нелепым портфелем со сменой белья, когда около него тормознул в грязи "уазик". Небритый мужчонка в ватнике спросил весело: "Кого потеряли, товарищ?" "Студентов. Я доцент Юрий Ефремович Хадас из Комсомольска. И даже не знаю, в какую деревню их повезли." "Я знаю, - усмехнулся мужик.
– В Преображенском ваши детки, в казармах, на зимних квартирах зенитного полка. Полк пока задержится в палаточных городках. Урожай дороже обороны от китайцев." "А откуда ходят автобусы на Преображенское?" "А вы сами давно в Комсомольске?" "Неделю." "А сами небось из Москвы?" "Из Ленинграда." "Один чёрт. Из небожителей... Какие тут, к чертям, автобусы... Садитесь, подвезу. Спешить вам некуда, как я понимаю. А мне тоже надо побывать в Преображенском. После Денисовки, Воздвиженского и... Короче, поехали." И он лихо пустил машину в галоп по разбитой дороге, покрытой глубокими лужами. "Хотели попасть в ЕАО?
– спросил мужик, вглядываясь в зеркале в Юрия. Небось никто из вашей еврейской родни и не думал о наших краях? А могли ведь здесь уже внуков своих еврейских на ноги ставить, если бы, не дожидаясь гитлеровского нашествия и блокады, в довоенные ещё тридцатые годы переселились в единственное в то время в мире Еврейское государство." "Какое же это государство?
– удивился Юрий.
– Область. По населению район нормальной области." "Не скажите, - ударил ладонями по баранке водитель и неожиданно положил обе ладони на затылок. Юрий с изумлением, затмившим страх от езды без рук с такой скоростью по такой дороге с таким водителем, увидел на открывшемся под засаленной стёганкой пиджаке две золотые звезды Героя - Союза и соцтруда, густую колодку орденов. Мужик весело рассмеялся, обнажив стальные зубы и подал Юрию руку: "Альтман, Моисей Соломонович, секретарь местного райкома партии, бывший партизанский командир, всю войну спасавший глупых евреев Белоруссии от уничтожения и всю остальную жизнь проживший на своей советской еврейской земле. А вы, как я понял, Ури Эфраимович..." "...потомок глупых белорусских евреев, которые предпочли осесть в Ленинграде в тридцатые годы и почти все погибли в блокаду... "Во время войны я был в десантно-партизанской армии Бати - Линькова. Насмотрелся на трагедию польско-российского еврейства своими глазами. Но я смотрел на немцев не со смертельной безнадёжностью с кромки расстрельного рва в мой смертный час, а через прорезь прицела автомата из полесской чащи в их последнюю на нашей земле секунду. Такими они мне и запомнились. Вот только что это была победно ухмыляющаяся рожа, лопающаяся от самодовольства в роли вершителя еврейских судеб безоружных стариков, женщин и детей у только что ими же вырытой ямы. И вдруг он получает от меня очередь поперёк "Готт мин унс" на пузе, кричит своё "Майн готт" и валится к ногам несостоявшихся жертв. Именно так и только так должен запоминать своих врагов каждый уважающий себя еврей! А для этого он должен быть с оружием в руках и с уверенностью, что его семья, пока он в бою, находится в безопасности, под защитой своей армии, а не рядом с ним, жалким и беззащитным. Вы со мной согласны?" "Ещё бы! Не даром мне... говорили, что я не на тот восток еду." "То есть не в Израиль?!
– задохнулся гневом Моисей Альтман.
– Вот уж не ожидал от наставника советской молодёжи таких ненаших мыслей!" "А вы донесите на меня. И не будет у вашей молодёжи ненадёжного наставника..." "Я советский боевой офицер, подполковник запаса. Доносы не по моей части. А вам следует уяснить, что Израиль для вас и вашей семьи - заграница, чужбина. Там живут не евреи, а израильтяне, совершенно особая нация, даже этнически более близкая арабам, чем европейцам. Там говорят на искусственно воссозданном древнееврейском языке, изучить который европейцам, то есть нам с вами или тем же американцам, недоступно. Поэтому там русские евреи не чувствуют себя своими, в отличие от бесчисленных арабских евреев, для которых иврит - родной язык, наравне с очень близким по звучанию и написанию арабским. Всю жизнь наши евреи и их потомки чувствуют себя приживалками у богатых родственников. Израиль - вассал Запада, он шагу не смеет ступить без дяди Сэма. Пока дядя благоволит Израилю, тот жив. Перестанет - погибнет." "Какова же, по вашему мнению альтернатива для мирового еврейства?" "Мировое еврейство меня нисколько не интересует, Ури. Что же касается нашего, советского, то альтернатива перед вами - Еврейская ССР. Того, что называют на Западе Холокостом, могло не быть, если бы все советские евреи, включая жителей присоединённых перед войной областей Украины и Белоруссии, откликнулись на приглашение Страны Советов строить на Дальнем Востоке свою союзную республику! К сегодняшнему дню она была бы по населению втрое-вчетверо больше Армении, имеющей ту же территорию, кстати, вдвое больше Израиля с оккупированными территориями. У нас был бы лучший в мире Еврейский государственный университет, национальная Академия наук, Еврейский оперный театр, несколько лучших в Союзе драмтеатров, лучшие конструкторские бюро, заводы и колхозы. Потому, что мы - непьющая, энергичная и жаждущая знаний нация! Нам, в отличие от Израиля, не угрожало бы нашествие беспощадного врага. От соседних маоистов нас защищает самая сильная в мире Советская Армия. Представьте себе - семь-восемь миллионов людей, одержимых образованием, а не изучением никчемных древних книг, на чём зациклена половина израильской молодёжи. Я встречал здесь тех, кого советская власть выслала в 1940 из Львова и Пинска. Они готовы молиться на Сталина - он ссылкой спас только их из десятков семей их родных, погибших в 1941 году! И искренне сожалеют, что товарищ Сталин насильно не выслал сразу же, в тридцатые годы всех евреев сюда - стройте, недоумки, свои киевы вместо того, чтобы примазываться к украинскому. Я с первого дня моей области здесь. Мы приняли всех желающих. И они остались живы. А только в Бабьем Яру погибло больше евреев, чем всё нынешнее население нашей области. И на очереди идиоты, рвущиеся в Израиль. Рано или поздно, арабы их всех там уничтожат." "Но пока Израиль прекрасно отбивает все атаки..." "Вы правильно сказали - пока! И, заметьте, для этого не брезгует нашей молодёжью в качестве солдат. Одна из целей сионистской пропаганды - поиск пушечного мяса для их авантюр против соседей." "Против мирных арабов, не имеющих к Израилю ни малейших территориальных претензий? Есть ли на свете есть другая страна, член ООН, к которой соседи имеют сходные претензии?" "Что вы имеете в виду?" "Официально провозглашённую арабами военную доктрину уничтожения Израиля как государства и его населения от мала до велика! Заметьте, не высылку, а уничтожение... И наша страна, колыбель пролетарского интернационализма, зная всё это, вооружает арабские армии для этой совершенно гитлеровской цели, не так ли Моисей Соломонович, советский еврейский патриот?" "Вот именно - советский. Мне нет дела до событий в Израиле. Я - советский патриот. Если моя армия помогает Кубе - она права. Если она подавляет контрреволюцию в Чехословакии и не позволяет НАТО выстроить из этой страны коридор для агрессии - она права. Почему же, если та же армия садится в египетские и сирийские самолёты и танки для разгрома антисоветского форпоста у наших южных границ, она становится для меня не правой армией? Только потому, что руководство этого сионистского образования самовольно провозгласило себя выразителем моих интересов? Где же логика, если мы с вами, конечно, патриоты своей Родины, а не её предатели?" "Сколько вам лет, Моисей Соломонович?" "Пятьдесят четыре." "Согласно предсказаниям Нострадамуса, СССР рухнет в 1990 году. Вам будет семьдесят. Вы крепкий мужчина и будете ещё живы. И мы с вами продолжим наш спор, если вы, к моему огромному сомнению, останетесь на тех же позициях. И мы его продолжим в процветающем Израиле, куда Всевышний соберёт всех советских евреев, и патриотов и диссидентов бывшей Страны Советов. Ваша ЕССР утопия, а еврейская армия обороны Израиля - страшная реальность для врагов еврейского народа. Она защищает и нас с вами, защищает даже здесь, неявно. Не от китайцев, здесь вы правы, а от насильственной депортации, задуманной Сталиным в 1953 году наподобие высылки чеченцев за десять лет ло того... Когда рухнет Союз Советов, все националисты поднимут голову. Не только в азиатских республиках, но и в России! И нам с вами, как побитым собакам, снисходительно позволят с чадами и домочадцами поселиться в Израиле. Вот тут мы, два еврея, и вспомним наш этот спор на псевдоеврейской земле нашей бывшей великой Родины. И одному из нас будет стыдно и горько. И один из нас будет точно знать, во всяком случае для себя лично, как для глубоко порядочного человека, что двадцать лет назад он был предателем Еврейской Родины. И этим человеком буду не я..." На дважды Героя страшно было смотреть. Он остановил машину и вцепился в баранку своего "уазика", как в горло злейшего врага. "Вы действительно так думаете? Или это полемический приём?" "Я не думаю, я знаю, что никому в мире поверженные евреи не нужны. Это показала история второй мировой войны, которая длилась для нашего народа двадцать лет - от поджога рейхстага до "дела врачей". Никому, кроме Израиля. Да, я много читал, что там нас принимают плохо, что израильтяне отнюдь не ангелы, как и мы, кстати. Еврейская солидарность - такая же утопия, как и ваша союзная республика. Но сионизм сильнее еврейских предрассудков. Поэтому он жизнеспособен. А вот любое союзное национальное образование в составе СССР ли или посткоммунистической России - бесправный вассал Москвы. Мы с вами доживём до момента, когда само название ЕАО будет курьёзом. Да оно и сейчас - курьёз при всём вашем лично героическом прошлом и настоящем. Обычное советское несчастье. Иначе силос заготавливали бы ваши совхозники, а не мои студенты. В Израиле студенты сейчас учатся, а киббуцники убирают урожай." "Ну-ну..." "Донесите. А я скажу, что вы меня спровоцировали и придумали мои высказывания. И такие лозунги накидаю на следствии, которые вам и не снились!.." "А ну пшёл вон с машины, - ощерился Альтман.
– Сионист вшивый!.." "А вот это непорядочно, не по-родственному, - смеялся Юрий, стоя чуть не по колено в грязи на обочине в своих туфлях.
– Сам пригласил..." Секретарь газанул и помчался вперёд. Теряя в грязи свои туфли, Юрий побрёл куда-то под холодным солнцем этого территориального образования, зримого права своей нации на самоопределение в дружной семье советских народов, брошенный на обочину одним из вождей советского еврейства. Но "уазик" появился вновь. Он мчался задом и тормознул, обдав доцента потоком грязной воды из лужи. "Ну, вспомнил новые аргументы?
– ехидно спросил Юрий, стряхивая воду с плаща.
– Не доругался, патриот? Или диктофон настроил?" "Садись, идиот!
– буркнул секретарь, открывая дверцу.
– Смотри, какая у меня в этом году кукуруза, метра два. И початки по три килограмма. Тут даже волки водятся. Ещё заблудишься. Доставлю тебя в Преображенское.
– Он помолчал и сказал, не глядя на Юрия: - Если твои прогнозы сбудутся, то я тебе на завидую, доцент. Особенно тебе! Оказаться в пятьдесят лет в капстране без языка и связей - прямой путь на социальное дно. Будешь своё нынешнее положение в советском обществе вспоминать, как прекрасный сон. Да, все, к кому ты бросишься со своими знаниями и опытом, будут евреями и внешне и по именам, но от этого тебе будет ещё гаже. Ещё зримее будет твоё ничтожество перед старожилами. Ты будешь там, в лучшем случае, пляжи убирать, если тебе доверят израильтяне такую работу. А я... Что я? Посильная для сионистов пенсия, какой-то номинальный почёт, как участнику, как они говорят, Второй мировой войны. Может быть кто-то, кого я спас от рва в Пинских болотах, и узнает о моёй старческой нищете и подкинет сотню-другую шекелей на ремонт уцелевшего зуба, может быть, свет не без добрых евреев. А что до диктофона, Юра, то никогда не грешил и грешить не собираюсь. Для меня офицерская честь дороже всего на свете.
– Он замолчал до самого сельпо в центре залитого грязью села, а там сказал, протягивая Юрию руку: - Зайди при случае в сельпо. Увидишь, как трепетно местное население относится к евреям, - он прищурился с типичной миной издевающегося над самим собой еврея.
– Никого в этом селе так не любят, как единственную представительницу здесь "титульной нации" Дорочку. Она у нас завсельпо. И только здесь на всю округу продаётся водка. До встречи через двадцать лет. Я всё-таки надеюсь, что в Биробиджане, столице ЕССР, а не в Тель-Авиве. Но, если ты окажешься прав, я - не застрелюсь!.." И так газанул, что куры из-под его колёс полетели по воздуху, как вороны.