Право выбора
Шрифт:
3.
Юрий вышел в мессиво всепроникающей свирепой метели выбросить мусор. Едва удерживаясь на ногах от ураганного воющего ноябрьского ветра и сковывающего губы, нос и ресницы жгучего всепроникающего мороза, он продирался сквозь пыль и снег к мусорному баку, как вдруг... "Ицик!!
– нечеловечески пронзительным голосом крикнул голый мужчина, пересекающий залитую ослепительным солнцем ярко-зелёную улицу незнакомого города.
– Бо рэга!" Собственно человек этот был в широких шортах до колен, но шорты сидели так низко под вислым жирным пузом уродливого волосатого тела, что не скрывали, а скорее подчёркивали наглую наготу. Мужчина скользнул по Юрию сытым безразличным взглядом и заковылял к такому же голому красавцу-приятелю с почти женскими мощинистыми сисечками. Оба разразились визгливым речитативом. "Ноябрь в Израиле, - веско сказал профессор Альтерман, - лучшее время года. Уже не жарко и ещё нет дождей..." Весь мир занимала вонь... Застарелая тёплая помойная вонь. Не здешняя. Эта мусорка зимой вообще не пахла ничем. Тут было нечто незнакомое и невиданное. Под ногами тряслась засаленная чёрная ступенька. Впереди просматривалась красивая, как на лубочной картинке, игрушечная улица, по которой Юрий нёсся на подножке не виданной им никогда оглушительно ревущей огромной мусорной машины. За неё цеплялись четверо в тёмной униформе и оранжевых жилетах. Напарник торопливо соскочил и помчался поперёк улицы, лавируя между потоками нарядных машин, к зелёным мусорным бакам. "Юрка, заорал он оттуда голосом профессора Негоды, - хули спишь? Кадыма, дорогой! Зман еш кесеф, гевер!.." Они с профессором Альтерманом из Корабелки уже катили бак через улицу. Оба были грязные и вонючие, как и сам Юрий, но весёлые и счастливые. Юрий бросился к другому ящику, который с трудом разворачивал доцент Хайкин из Военмеха. Над ящиком висели на дереве апельсины - новые и спекшиеся, а рядом с плодами в сочной зелени сияли и источали аромат белые цветы. В Израиле в ноябре цвели сады. Мусорщики понеслись к следующей помойке...
5.
Серёжа уже крепко спал, вытянув руки перед лицом, словно защищаясь во сне от кого-то. Он снова не дождался матери с работы. Родительское собрание отражало настроение ленинградцев в конце ноября, когда осеннее светлое пространство сужается с каждым днём до едва заметного просвета на пару часов, да и то с низкими снеговыми тучами. Тридцать усталых мужчин и женщин, одетых в мокрые пальто и обувь, одержимых раздражением и беспричинной злобой, сгрудились по ту сторону невидимого барьера, отделяющего их во всём правые семьи от придир-педагогов. Тридцать судеб, тридцать взаимных претензий, несбывшихся надежд и тяжёлых подозрений. Сегодня в школе ЧП: отличника Игоря Слуцкого родители увозят в Израиль. Причина - антисемитизм в их образцово-показательной школе. На подшефной стройке трое подвыпивших одноклассников набили Слуцкому его жидовскую морду, как и сказали злорадно классной руководительнице - Алле Михайловне Хадас, назвав её при этом Аллой Моисеевной. Железная Гвоздя впервые потеряла дар речи. Нет, в своём кругу она бы, конечно, высказалась достаточно ясно и жёстко, но здесь она - представитель партии интернационалистов. И она гневно осуждает. А эта наглая евреечка - мамаша Слуцкая, с таким-то носом, смеет ещё воспитывать русских педагогов и родителей! Дескать, в них не меньше фашистского, чем в тех, кто установил блокаду. И это она заявляет, стоя одной ногой в своём Израиле!.. И Алла эта Моисеевна ей вроде бы даже сочувствует, а? Нет, не успел Иосиф Виссарионович... Рано умер отец советских народов. А теперь надо терпеть эту раковую опухоль любого советского коллектива... Родители во-время перевели разговор с неприличной темы антисемитизма на привычную - пьянства восьмиклассников. И тут же сцепились между собой. "Если ваш пьёт при своём сыне по поводу и без повода..." "А ваше-то какое дело? Сначала заведите себе хоть такого мужа, а потом..." "Ваш не пьёт только потому, что вы ему денег и на кино не даёте, он на деньги моего сына ходит..." "А учителя только о тряпках и думают." "И как же вам не совестно мама Иванова, - пучит подбородки Гвоздя.
– Нет школы в Ленинграде скромнее нашей." "А Алла Михайловна в чём пришла на урок месяц назад?" "Она наказана..." "Наказана, а у детей её фотография чуть ли не с голой грудью. Вы, Алла Моисеевна, ещё не в Израиле, между прочим..." "Вот видите, - радуется мама Слуцкая.
– Я же говорю, в вашей школе учатся только дети недобитых гестаповцев!" "Перестаньте, они тоже люди." "Это мы - люди, - кричит Слуцкая.
– А вот вы - тоже люди..." "Я имел в виду учителей, а не евреев..." "А евреи, по-вашему, не люди?" "Я вообще этой темы, между прочим, не касался. Если хотите знать, у меня в лаборатории начальник Лев Израилевич, очень достойный человек, Лауреат госпремии, между прочим." "Товарищи, - надрывается Гвоздя.
– Этот вопрос мы закрыли! Мы сейчас не о лицах еврейской национальности, а о пьянстве..." И всё это после шести уроков, объяснения с завучем об удалении из девятого "в" класса дочери горисполкомовца. Фотографировала учеников и учителей на японскую "инфра-красную плёнку", которая будто бы не фиксирует на человеке никакой одежды. А девочки прямо на уроке, при изучении сцены грозы Островского, принимают непристойные позы из принесённого сыном капитана дальнего плавания "Плейбоя" и страстно обсуждают, как переправить
6.
1.
В первый день второго семестра, на третьем месяце свирепых морозов и слепых мохнятых белых окон Юрий снимал свой черный тулупчик за шкафом, следуя неприятной привычке невольно подслушивать, что говорят на кафедре. "Он, между прочим так и сказал: ненавижу его именно за это," - быстрым злым шёпотом говорила пожилая секретарша, доставшаяся заву Попову, как неизбежная составляющая наследства Вулкановича. "Вот это мне решительно не понятно, - раздался в ответ новый для Юрия высокий голос, показавшийся знакомым по давним временам, с каким-то неприятным привкусом. - Я не сделал ему ничего плохого." "А я откуда знаю..." "Доброе утро, - вошёл, причёсываясь, Юрий и подал руку своему рассиявшемуся ассистенту-аспиранту, раскланявшись с остальными. Вулканович, как всегда, сердито что-то проворчал в ответ, роясь в бумагах. Новое лицо повернулось к нему с благожелательным интересом. Оно действительно казалось знакомым какой-то давней раздражающей связью. Этот вызывающе-внимательный, ускользающий взгляд поблёскивающих, словно слезящихся голубых глаз с красноватыми белками. И эта умело подчёркнутая небрежная респектабельная расслабленность в сочетании с пришибленностью и наглостью, свойственной алкашам. "Собираются все наши, - уловила секретарша вопрос Юрия.
– Вот и Алексей Павлович Бурятов вернулся из отпуска по семейным обстоятельствам. Да и Марк Семёнович Заманский, говорят, вернулся с ФПК..." Ага, вспоминает Юрий, отвечая на своеобразное рукопожатие доцента Бурятова, вялое, многозначительно усиливающиеся и длительное, когда невольно хочется отнять руку. Года два назад, банкет у Кеши по поводу защиты его аспиранта. Словно оборванная насильно улыбка, смешок с придыханием и непривычным в высшей школе запахом перегара. А второй, по всей вероятности, и есть Заманский, о котором подробно писал профессор Негода. Его будущий подзащитный... Попов сияет детской улыбкой. У него загорелое лицо со странной белой полосой на лбу - признак фанатика подлёдного лова рыбы, которым увлекается добрая половина комсомольчан. В любую погоду они звенят ранним утром по тротуарам стальным ломом для пробивания дыры в двухметровом льду Амура, чтобы потом, укрываясь от ветра за прозрачным торосом, часами сидеть на раскладном меховом стульчике в ожидании клёва. "Мы тут решили, Юрий Ефремович, - воркует зав, - отметить начало семестра небольшим ужином после занятий. Не возражаете?" "Возражать бесполезно, фамильярно обнимает Юрия Бурятов, увлекая его в коридор к слепому яркому окну. Огромное голубое небо и белое солнце сопровождает здесь зиму от первого и часто последнего снега в сентябре-октябре до первого дождя в мае. У подоконника Юрий осторожно, но решительно освобождает свой локоть от цепкой руки и своё лицо от перегара. Спортсмен Хвостов железной рукой искореняет курение в своём институте. Бурятов это знает и курит в кулак, как школьник. По коридору спешат на лекцию уродливо толстые ниже пояса юноши и девушки - с морозом тут шутить не принято. "Вам привет, Юрий Ефремович, от Валерия Ивановича..." Начинается трёп провинциальных учёных с непременным желанием блеснуть в разговоре высокими связями. Бурятов, естественно, на короткой ноге со всеми светилами. Каких-то полгода назад в подобных фонтанах фантазий, возможно, проскальзывало и имя доцента Хадаса, а он и не подозревал, как не подозревает едва знакомый обоим собеседникам Валерий Иванович о застольной дружбе с каким-то Бурятовым из Комсомольска... Внезапно распалившийся Хлестаков обрывает свои "воспоминания" на полуслове. Лицо его синюшно багровеет. Юрий оглядывается. К ним лёгкой походкой спешит невысокий ржавый блондин с жесткими усиками на энергичном подвижном лице. При таком морозе редко кто здесь ходит в такой замшевой куртке, надетой на серый ручной вязки свитер. Наряд дополняют торбаза и вязанная красная ленинградско-московская шапочка. И это вместо униформы вуза с непременным костюмом с галстуком. "Заманский, - протянул он Юрию веснущатую ладонь для короткого сухого крепкого пожатия.
– А вы, естественно, Юрий Ефремович? Я рад с вами работать. Иннокентий Константинович не стал бы рекомендовать меня человеку недостойному." "Вы знакомы с профессором Негодой?!" - Бурятов, удивлённо и подозрительно оглядел Юрия, словно впервые его увидел. "Знакомы! Они ближайшие друзья," - мстительно замечает Заманский, сузив жёлтые кошачьи глаза. "Во-от даже как!
– счастливо задыхается Бурятов, холодно поблёскивая голубыми ускользающими шариками глаз.
– Я давно и хорошо знаю Кешу и Клаву, встречались часто у Эдуарда. Как же нас раньше не свёл случай в их компании? Впрочем... ведь мы с вами действительно встречались, но не у Эдуарда... Вы по какой линии с Кешей друзья?" "По паралелльной." Надо же, и не постеснялся неприступного для любых компаний ректора-академика Эдуарда Лукича приплести в свои легенды! Можно предположить, что Кеша пару раз был с ним в ресторане, если Бурятов пригласил для дела. Он на такие встречи ходил охотно. Мог и с Клавой придти, но ректора назвать Эдуардом!.. "Не понял..." - на всякий случай хохотнул Бурятов. "И - не надо." "Чего, простите, не надо?" "А ничего, простите, не надо." "Я, кажется, не давал повода, Юрий Ефремович..." - посинел Бурятов. Глазки его наполнились пьяной угрожающей слезой. "Давали, Алексей Павлович.
– Юрий с трудом справлялся с истерикой.
– Вот вы с утра без всякого повода навеселе и навязываете мне в этом безобразном состоянии своё общество. А мне это, если вам так угодно - без повода, не по вкусу. Вот такие у меня странные вкусы! Ну-ка, кто из нас хуже, Марк Семёнович?" "Алексей Павлович хуже, растерянно сказал севшим голосом Заманский.
– Он шуток не понимает..." Бурятов каким-то зигзагом бросился к двери кафедры. Оттуда раздался его высокий, словно рыдающий голос и тихая злая скороговорка секретарши. Юрий открыто закурил. Пальцы противно дрожали. "Так что мне просил передать профессор Негода?" "Только три слова - пока не пиши..." "Что это значит?" "Понятия не имею. В отличие от вас и... Алексея Павловича, у меня с профессором скорее не интимные, а чисто служебные отношения соискателя с руководителем диссертации. У него пока есть настроение поддерживать мою борьбу за парусные системы с моим пониманием их аэродинамики. В подобной теме любой союзник на вес золота. На этой безымянной высоте, как вы скоро сами увидите, и птицы не поют, и деревья не растут..." "Когда защита?" "После заключения кафедры. А с ней вы уже успели познакомиться." "Если я могу быть вам полезным... Кстати вас мне особенно хвалил Ефим Яковлевич."
2.
"Ефим Яковлевич?
– подняла красивые брови Оля Заманская.
– Марик, ты что, снова наделал глупостей, если тебя хвалят твои враги?" "Истинная ценность каждого человека определяется калибром его врагов, - заметил Юрий, откидываясь на спинку удобного антикварного стула и ставя на стол недопитую рюмку.
– Иметь Вулкановича врагом - непозволительная расточительность, Марк Семёнович. Силы распылять нельзя." У Заманских было удивительно уютно. Юрий впервые после августовской катастрофы чувствовал себя почти дома. Конечно, настроение создавал какой-то непривычно естественный калорит этого семейства, непритязательность трапезы, эта водка вместо специально разыскиваемого обычно для приёма полезного гостя дорогого коньяка, домашняя рассыпчатая картошка и душистая капуста вместо ритуальной для званного ужина икры. Но главным украшением вечера были для Юрия даже не милые, беззащитно наивные хозяева, а Инга Савельева, которую Юрий никак не ожидал встретить именно здесь. После той сцены в кубовой он избегал влюблённой студентки, на лекциях подчёркнуто обращался к ней не к первой, в коридорах института сухо и торопливо отвечал на её ослепительные улыбки. Для такого поведения было более чем странное объяснение. Его просто замучили сны, связанные с этой девушкой после невольных объятий в комаринном облаке в сентябре и её сакраментальной фразы "Вы ни о чём больше и думать не сумеете, кроме как об Инге Савельевой под вашим веником..." Она оказалась права. Стоило ему чуть забыться, как перед глазами появлялось то облепленное комарами тело Инги, то качающийся перед белой грудью крестик в кубовой. И начинались ночные фантазии с русской баней, где неизменно была эта студентка. Поскольку он о настоящей русской бане не имел ни малейшего представления, действие во сне происходило в Сандуновских банях, с их мрамором и гулкими залами. Он гонялся за испуганной гибкой голой Ингой почему-то не с банным веником, а с дворницкой метлой. Вокруг были какие-то непотребные толпы знакомых, а Алла, Негода и Вулканович лихорадочно помогали ему Ингу изловить и страстно инструктировали, как её отхлестать этим уличным веником... Юрий не привык смиряться с психозами, проводил автотреннинг, сократил до минимума общение с Ингой, перестал бывать в общежитии. И вот она сидит напротив в белом мохеровом свитере, обтягивающем её высокий роскошный бюст, держит рки на затылке и светит своими удивительными широко расставленными глазами. Она загадочно невпопад улыбается, когда он начинает говорить, шевелит яркими губами, словно повторяя его фразы. Когда дверь ему открыла именно Инга, он невольно отпрянул с жалким "Простите, я ошибся", но она втянула его за рукав его женского тулупчика и сказала мягко и нежно: "Да нет же... Это очень просто. Я тут живу. Марк Семёнович с Ольгой Львовной как-то гостили у моего папы-лесника, уговорили поступать на ваш факультет после школы-интерната. И мы подружились. А недавно папе кто-то что-то написал после... ну, помните... Наверное, сама Нюрка-Коряга. Вот папа и попросил Заманских, чтобы меня забрали из общежития к себе... Это не я вас преследую, Юрий Ефремович, - вдруг грустно прошептала она, видя его смятение.
– Это - судьба..." И вот они сидят за одним столом, где Оля создаёт удивительно компанейское настроение - пьёт без ужимок водку, смакует еду и вообще всё - мужа, гостя, жиличку, сына, наслаждаясь самим мгновением между прошлым и будущим, называемым жизнью. Эта жажда жизни, наслаждение данностью, самим бытиём как-то сняло вдруг многомесячный стресс с Юрия. Он стал шутить, как в первые годы супружества, когда он легко доводил Аллу и её подруг до слёз, предлагать двусмысленные грузинские тосты, которые Оля тут же кидалась куда-то записывать, как и анекдоты про Хазанова. Инга так хохотала, что даже совсем не притворно упала со стула. "Что вы с нами творите, Юрий Ефремович, - едва выговорила она, потирая локоть, - я тут чуть не уписалась... А теперь вылей этот суп... Ха-ха-ха", - снова стала падать она уже вместе со стулом. "Умолкаю, умолкаю, а то снова придётся вас спасать, Савельева," - неосторожно сказал его пьяный язык, поздно прикушенный. Естественно, тотчас посыпались вопросы, Инга рассказала комариную историю во всех пикантных подробностях, искоса поглядывая на смущённого Юрия. Он снова почувствовал тот же психоз, метла заплясала перед его двоящимся взором. Две голые Инги перепрыгивали через мраморные скамьи огромной бани... Но тут Заманский вдруг тихо спросил: "Вы прочли, Юрий Ефремович?" "Что прочёл?" - к метле и Инге вопрос не имел никакого отношения. "Мою диссертацию..." Так было хорошо! Отступил даже вездесущий холод белого безмолвия... И тут какие-то диссертации... Мысли упорно не собирались, онемевшие губы не покидала блаженная улыбка. "Обидно не то, что Марику не дают защититься, заговорила Оля, понимающе заглядывая Юрию в лицо небольшими удивительного разреза горячими карими глазами.
– В конце концов, живут же люди без степени... Обидно, Юра, другое: ведь вокруг такие ничтожества такие никчемные темы защищают, а у Марика - революция в судоходстве, в энергетике! А государственные люди..." "Оля, - остановил её Заманский, не нам их судить. Так вы прочли?" Юрий молчал. И все трое за столом вдруг напряжённо замолчали. Они ждали всего: разгромного отзыва, как от старика и Бурятова, круглого голыша с хохотком, как от Негоды, но не молчания. Юрий же молча таращился в тарелку, ковыряя вилкой закуску и чувствуя, как катастрофически растёт пауза... У хозяев дома свои права перед гостем. Он не должен молчать о том, ради чего его, собственно, и пригласили. Тем более, если он осознаёт, что в глазах этих милых ему людей он оракул, из мира вершителей их судьбы. И какое дело таким доверчивым и честным Заманским и их воспитаннице до состояния гостя, расслабленного, влюблённого (да, да, к чему лукавить при его-то психозах с этими банями во сне!) и, к тому же, никогда не решающего ничего важного в подпитии... "Юрий Ефремович, - вдруг звонко сказала Инга, и все вздрогнули.
– Как вам наши морозы? Правда, в них есть что-то из сказки о Снежной королеве?
– Она подняла рюмку, расширяя до полной темноты глаз зрачки.
– Выпьем за наш край!" "Я отвечу на ваш вопрос, Оля, несколько позже, если вы не возражаете. Марку. И не за столом. Это не значит, что плохо, понимаете? И не значит, что я с ним заодно. Моё мнение далеко не так важно, как вам кажется. Я не тот человек, увы..." "А всё-таки?
– слишком многое значил в этой семье любое мнение любого человека о цели всей жизни Заманского.
– Каково ваше первое впечатление? В двух словах..." "Если в двух словах - слишком много лозунгов и эмоций. А в диссертации должна преобладать доказательность. Да, смело, дерзко, свежо, но упор сделан на высокую цель, а не на рутинные средства её достижения. Что же касается Снежной королевы, Инга, то..." "Запад, - восторженно закричал Заманский, делаясь пурпурным.
– нет, вы только послушайте, как можно, не обласкав и не облаяв, не сказать по предмету обсуждения решительно ничего! Инга, тост принят, но с поправкой. За нашу, дальневосточную ясность человеческих отношений. Чтобы мы никогда не научились от них..." "Я за это пить не буду, - поставил поднятую рюмку Юрий.
– Я сам лицемеров не люблю и никого учить лицемерию не собираюсь. Тем более, вас, как я надеюсь, будущих друзей. Только и ясность-то бывает разная. То, что ты считаешь ясностью и ждёшь от меня, Марк, - не ясность, а дружеский обман в дополнение к твоему самообману. Ты требуешь от меня через неделю ознакомления с серьёзнейшим исследованием исчерпывающего мнения о его ценности. Причём требуешь не критики, а безоговорочной поддержки, которую, как тебе кажется, ты получил от моего друга Иннокентия Константиновича Негоды. Но эта поддержка тебе только кажется. Профессор Негода не из тех, кто выскажется на Совете однозначно. Ни за, ни против. И его мнение для меня значит не больше, чем любое другое, к тому же. У меня лично нет пока своего заключения о работе. Мне надо кое-что перепроверить и пересчитать. И вообще, как говорили древние: на войне, как на войне, но за столом, как за столом..." Инга вдруг бурно зааплодировала и закричала "Браво!", сияя глазами, где вообще исчезли зрачки. Заманские молча таращились на гостя. "Мой тост, - продолжил Юрий, - за честных друзей и врагов, в каких бы краях они ни жили..."
3.
"Впервые вижу привычные морозные узоры на стекле в Комсомольске, - Юрий разглядывал ажурные белые папоротники на окне-стене плавательного бассейна, около которого они с Ингой остановились после прогулки к блестящему на солнце ледяному Амуру.
– Обычно окна здесь ослепительно белые и слепые." "А я с детства люблю морозные узоры. Я представляю, как я скачу на белой лошади среди вот таких огромных деревьев, в ослепительных белых джунглях на какой-то загадочной планете. И уверена, что эта огромная планета существует, а морозные узоры - сигнал нам, выходцам с неё, чтобы не забывали родину..." Юрий постукивал ногой о ногу, глядя то на отражение в стекле Инги, спокойно стоящей в своих сшитых на заказ оленьих сапожках-торбазах на модной платформе, то на фантастически выглядевших при таком морозе людей в купальных костюмах по ту сторону стекла. Девушка не куталась, свободно и глубоко дышала морозным воздухом в ореоле куржаков вокруг её розового лица - на мехах воротника и шапки. На светлой чёлке, ресницах, бровьях, даже на незаметных усиках под прямым розовым носиком искрился иней. Она сама была похожа не Снежную королеву - свою в своём свирепом королевстве. Над её королевством сияло фальшивой теплотой и ласковой голубизной огромное небо. Юрий снова отметил эту необыкновенную, естественную голубизну, неповторимую, как оттенок живого цветка. Того же цвета и оттенка были в этот момент глаза Инги. "Хотите туда?
– вдруг спросила она.
– Это легко устроить. Я там подрабатываю детским тренером. Грибка у вас нет?" "Чего нет?" "Заразной кожной болезни?" "Да нет, я вроде не очень заразный..." "Не обижайтесь, это же бассейн. Плавки я вам достану. Пошли? Небось ни разу в сорокоградусный мороз не купались, а?" "Я вас не очень компрометирую?
– смеялась Инга, ёжась от его восхищённого взгляда.
– Имейте в виду, тут много наших, Юрий Ефремович. И завтра весь поток будет о нас с вами говорить. Девчонки будут мне со страшной силой завидовать. А уж ваша изумительная спина-треугольник будет предметом прямо анатомического исследования. В вас же все влюблены, даже замужние." "А в вас?" "Ну, меня-то вы видите не в первый раз, а? И небось находите, что в бикини я хуже, чем под вашим беспощадным полотенцем..." "Неужели вы мне никогда этого не простите?" "Ни за что, пока не отомщу. Вот приглашу вас к нам - в дом лесника, сведу в настоящую баню. Вы ведь ни о чём больше и думать с тех пор не могли, кроме как об Инге Савельевой под вашим веником... Верно?" Опять этот проклятый веник, подумал Юрий. "Раз все в меня влюблены, то и ты?" - вырвалось у него. "А ты? Ой... простите..." "Ничего, "ты" я признаю только взаимное." "Правда? Ой, как здорово! Что ты...тоже!" "Мы сюда купаться пришли, или?.." "Ты прав. Для "или"..." "Тогда...
– Юрий, не совсем осознавая, что он творит на глазах и купальщиков, и многочисленных зевак на морозной стороне стекла, вдруг поднял Ингу на руки, крепко поцеловал в губы и вместе с ней рухнул в воду, подняв тучу брызг. Они едва не утонули оба, так как Инга тотчас крепко обняла его за шею и не отпустила его губ и под водой...
4. "Инга окрутила-таки Юрия Ефремовича, - хохотнул Заманский и потянулся за сигаретой. Оля уже курила, стряхивая пепел в кухонную раковину и глядя, как всегда на мужа в упор через столик с остатками завтрака.
– Как ты? Хорошо это или плохо?" "Ей-то хорошо. Она им просто бредит. А ему... не знаю, он же столичная персона, а Инга - девчонка интернатская, таёжная. Впрочем, если женщине с мужчиной хорошо, она найдёт способ, чтобы и он приобщился к её счастью. И - наоборот, кстати." "А Игнату Ильичу мы что скажем? Доверил нам дикую девочку, а мы не уберегли. Наоборот, как бы нарочно свели у нас за столом, а?" "Такую девушку уберечь от внимания сильного пола невозможно. И лесник это прекрасно понимает. Что же касается Хадаса, то мне он нравится больше, чем тот лётчик." "Надёжный наш Аэрофлот мы, положим, отклонили единогласно. Но ведь Хадас твой почти ровесник Игната!" "И что?" "Ого! Так и мне можно?" "Кому ты нужен! Кто тебя с твоими амбициями и разбитой биографией вообще стерпит, кроме меня?" "Вот это ты верно подметила, единственный ты мой ветер в мои паруса. Только ведь и ты, подруга, без меня пропадёшь, однако..." "Однако... Чего это ты вдруг заокал, сибиряк ты доморощенный?" "Хадас нас считает аборигенами тайги. У них для нас снисходительно-дружелюбный тон, как к неожиданно встреченному в лесу медведю, однако." "А на Бурятова он зачем зарычал?" "Ой, как сладко вызверился! Ты бы видела эту пьяную рожу! Если бы я так мог..." "Зарычи, Марик, я разрешаю. Даже цапни. По крайней мере полай, как собака на машины, стресс снять." "Однако, Инга-то к нам не вернулась... В общежитии снова живёт. Что-то у них не сложилось, однако." "Соскучился, козлик, по свежатинке?" "Дело не во мне. Это она стесняется, что не окрутила окончательно. Больно форсировала, наверное. Он к таёжной тактике не приучен. С ним тонкое обращение нужно, подходец-с... А она ему своё тело в бассейне. А до того - в совхозе, а потом - в кубовой. Вот он и пресытился. Никакой фантазии мужику не оставила." "Ты мой старый сводник! А сам? Если бы я не форсировала, сидел бы бобылем на клотике фок-мачты. А Инга, по-моему, просто очень хороший человек. И Юрий тоже. Жаль, если у них не сложится..."
5.
Не складывалось. Свирепые февральские морозы не отступили и с наступлением марта. Утром Юрий выходил из подъезда в своём чёрном приталенном тулупчике и со страхом и отвращением смотрел в малиновое марево измороси, висящее в воздухе от восходящего солнца. Омертвевшие на восемь месяцев чёрные деревья торчали из грязного слежавшегося, полувысохшего с последнего декабрьского снегопада мессива, не скрипящего, а визжавшего под ногами, словно гвоздь по стеклу. Из твёрдых покрытых копотью сугробов ветер выдувал сухой как пыль снег. На трамвайной остановке невозможно было прикоснуться к поручням - варежка прикипала к металлу. Плевок звонко падал на синие рельсы. Толпа в ожидании трамвая была похожа на манекены или пугала - неподвижные фигуры с побелевшими от инея спинами, опушками куржаков вокруг лиц, белыми бровьями, ресницами и усами. Трамвай кидало на кривых рельсах, когда он, блестя на солнце бельмами окон, появлялся из-за угла и нёсся к остановке. Внутри был всё тот же мороз, слегка увлажнённый паром изо рта десятков плотно стоящих людей со словно замороженными лицами и с хрустящими в варежках платками около красных носов. Окна слепо светились малиновым светом. У Юрия всё это время было ощущение инородного тела во рту - ни проглотить, ни выплюнуть. Катаешь, катаешь языком во рту и нет выхода... С Ингой он больше не встречался. Она растеряла свою самоуверенность первой красавицы, как-то сразу опростилась и сникла. Боялась с ним разговаривать, опасаясь казаться глупой и примитивной. Через месяц он как-то увидел её спешащей на каток на стадионе со знакомым студентом. Поздоровались на "вы", хохотнули и убежали туда, где огни... Слух об интимных отношениях доцента Хадаса со студенткой испарился ещё быстрее, чем возник. Самое интересное, что исчезла и тоска об оставленной семье. Две проблемы проглотили друг друга, как теоретические змеи
в траве, что заглатывают друг друга, пока не исчезают обе - только трава колышется... Будни, лекции, научная тема, а во рту всё тот же предмет: раскусить страшно, проглотить невозможно, а выплюнуть жалко. И бесконечные морозы. Белый дым из труб городской ТЭЦ, стелющийся неизменно с Амура на лесопарк на фоне псевдотёплого голубого неба.7.
1.
Заманский разогнул спину и обернулся на голоса. С сопочки, отделявшей дачный посёлок от станции, по протоптанной в снегу тропке сквозь молодой березняк, с хохотом держась друг за друга, спускались, скользя, Инга и Юрий с лыжами в руках. Марк Семёнович махнул им рукой и снова взялся за топор. Янтарная смола блестела сквозь снег, запорошивший поленья. Снег сверкал на щедром мартовском солнце чистыми сугробами на грядках, на крыше домика, на крыльце. Из трубы упруго бил синеватый душистый дым прямо в ослепительно голубое и действительно потеплевшее небо. От сопок эхо возвращало удары топора в первозданной тишине разбуженного безмолвия. Двое остановились у калитки, розовощёкие, молодые, светлоглазые, очень красивые со своими счастливыми улыбками. Накануне к Юрию вернулся тот же идиотский сон. На этот раз он гонялся за Ингой со своим домашним веником по бассейну. Люди в купальниках сторонились странной пары - он в расстёгнутом женском чёрном кожушке, а она нагая, - затеявшей семейную ссору в общественном месте. Наконец, Инга вскарабкалась обезьяной на вышку, Юрий взлетел за ней по лестнице и уже совсем было огрел её по спине веником, когда она ласточкой прыгнула в воду. Он всердцах метнул туда же веник, который один и остался на поверхности бассейна, почему-то затянутого тонким льдом. Девушка была видна сквозь прозрачный лёд и воду - картинно раскинулась на спине, светя глазами. "За что убил?" - грозно спросил кто-то сзади. Юрий увидел, что студенты поднимаются на вышку. Один из них толкнул его в грудь. Ничего страшного, пронеслось в мозгу Юрия, пока он летел вниз, во-первых я в кожушке и сильно не ударюсь, а потом и лёд-то тонкий и хрупкий... От удара о лёд поднялся страшный звон. Он открыл глаза. Было утро, и кто-то упорно звонил в дверь. Там оказалась Инга с двумя парами лыж. "Вы любите сюрпризы, Юрий Ефремович?
– смеялась она.
– Тогда собирайтесь. Сегодня прямо жарко - минус двадцать пять, весна. Марк Семёнович и Ольга Львовна приглашают нас к ним на дачу покататься на лыжах. Согласны?" "Инга, - растерянно произнёс Юрий, чувствуя, что инородное тело во рту не то проглотилось, не то выпало во сне, пока он летел с вышки на лёд, - Как ты узнала, что ты мне снилась?" "Я знала? удивилась она.
– А что вам... тебе снилось?" "Обычный сон, - ни с того ни с сего произнёс он, радуясь, что ничего не надо катать во рту больше. Что я за тобой, голой, гоняюсь с каким-то грязным веником. Сегодня, к тому же, в бассейне..." "Это серьёзно, - загадочно сказала она.
– Скоро твой веник тебе наяву приснится. А пока собирайся, едем к Заманским." И вот они уже на участке. Заманский стягивает зубами мокрую заснеженную рукавицу и протягивает друзьям руку: "Как добрались?" "Автобус по расписанию не пришёл, Юрик сразу замёрз, он вообще у меня жуткий мерзляк, - Ингу явно заносило от гордости, что она тут с долгожданным спутником, побежал ловить такси, но нанял попутку, а лыжи ни внутрь, ни в багажник не лезут. Представляете, пришлось всю дорогу держать их за окном на весу. Сами замерзли и всю машину ему выстудили... Уже не рад был нашей пятёрке..." "А Оля и Костя здесь?" - Юрий восхищённо оглядывался на непривычно чистое великолепие местной зимы. "Печку наверху топят. Они в верхней комнате. Нижнюю так выморозило, что не протопить." Действительно, такую комнатку можно было прогреть и восковой свечой. А тут гудела раскалённая докрасна крохотная металлическая ржавая печурка, около которой сидел рыжий Костя Заманский и деловито пришивал подошву к лыжному ботинку. Рядом, тоже на полу, сидела Оля в байковых шароварах и летней маечке, не то всё ещё загорелая, не то смуглая, но какая-то "нерусская", слишком уютная и домовитая. Остро пахло лыжной мазью, таявшим снегом и прошлогодними травами, развешанными по наклонным стенам. Травы были прощальным осенним приветом раскинувшегося внизу под глубокими голубыми снегами стелющегося северного сада. На полу катались высохшие яблочки-ранетки, присохла жёлтая глина раскисшего огорода - следы короткого, щедрого и жаркого здешнего лета... За окошком пёстро громоздились дачные домики, убегавшие к синеющему на сопке лесу. Лес этот оказался весёлым березняком с вкраплениями сине-зелёных елей и кедров. Юрий, Инга и Костя остановились на гребне сопки, откуда виден был весь дачный посёлок с единственной дымящей трубой - над голубым домиком Заманских. За посёлком чернела линия железной дороги, почти пустынное заснеженное шоссе и морской простор замёрзшего Амура до синих гор на горизонте. Трое дружно присели, вскрикнули, подскочили на палках и понеслись по дачной улице вдоль чёрных срубов колодцев, разнообразных домиков и невидимых под сугробами садов - к заманчивому дымку. И всё на одном дыхании, с визгом резвящейся петляющей у них перед лыжами Инги, со снежками в её спину, с арбузным воздухом вглубь лёгких. У калитки все почувствовали, что приморозили щеки и стали весело их натирать снегом, смеясь неизвестно чему. На крохотном столике в верхней комнате краснели на столике душистые помидоры домашней засолки, светились янтарные луковицы, исходил паром разваристый картофель, звали к трапезе соль и чёрный хлеб. Столик едва помещался среди десяти вытянутых ног. В тишине устало потрескивала остывающая печурка, Все охотно сбросили свитера. Инга жалась светящимся белым плечом к плечу Юрия и щурилась как кошка на ждущую своего триумфа бутылку водки среди закусок. Пар от картофеля уносился вниз, в поддувало печурки. После второго тоста Заманский уже не напористо, а робко начал: "Завтра..." "На кафедральной предзащите, - тут же сказал Юрий, - я выступлю на вашей стороне!" Все облегчённо шевельнулись и переглянулись. Заговор, расслабленно подумал Юрий. Милый наивный заговор. Вот и Ингу подослали с лыжами... Закуски готовили, обсуждали, как бы меня уговорить... Поступили, как все, как бы им это ни претило, просто иного выхода для защиты диссертации нет, сработали, как сумели, со своими скудными возможностями... "Вам в самом деле понравилось, Юрий Ефремович, или?.." - настороженно сказала Оля. "Диссертация грамотная, смелая, интересная. Содержательная. Я с удовольствием вчитывался в каждое слово. Вы, Ольга Львовна, можете гордиться своим мужем. Я не часто получал такое удовольствие от научных изысканий. И не в моих, поверьте, правилах, - подчеркнул он, покосившись на восторженно глазевшую на него сбоку Ингу, - поддерживать диссертации самых близких друзей, если сама работа мне не по душе. Так что - не дрейфить!" - поднял он рюмку. "Без дрейфа парусник не плывёт, - растерянно произнёс Марк Семёнович, ошеломлённый безоговорочной поддержкой Хадаса, означавшей, по его мнению, несокрушимую поддержку самого Негоды! И - успех на защите в Ленинграде...
– За объективную поддержку," - на всякий случай добавил он. Инга поцеловала Юрия в щеку и шепнула: "Спасибо."
2.
***
"Дорогой мой папочка (зачеркнуто) папа! Я не знаю, помнишь ли ты ещё меня, но я тебя помню и очень (зачёркнуто) люблю. Твой адрес у меня (зачёркнуто) твой адрес я украл (зачёркнуто) я украл (подчёркнуто) у дяди Кеши. Я живу так себе. Учусь тоже. Кирка, помнишь, из шестой квартиры научил меня карате, как ты хотел, но я тогда не захотел. Теперь я всех (подчёркнуто) в классе и на улице бью. Даже Димку, а он второгодник и у него есть настоящий кастет. Он дерётся нечестно, с гирькой в кулаке. Но я ему дал поддыхало ногой, и его папка к нам приходил меня зарезать. Но мама ему не открыла и позвонила в милицию. Но Димка сказал, что они с отцом всё равно меня поймают и убьют, но я ещё больше тренируюсь, сделал себе финку из твоего напильника. Так что ты за меня не бойся. Я сейчас и сам кого хочешь прикончу. Новый год я провёл у Кирки. Его отец налил нам с ним немного водки. Потом они там все перепились и передрались, а мы с Киркой всю новогоднюю ночь шлялись по Ленинграду и потом отсыпались у нас. Мамки всё равно дома не было. Она ушла (тщательно зачёркнуто). Короче. Мы были одни весь день, смотрели телек, голубой огонёк и фигурное катание. Папа! Дядя Инокеша говорит, что у тебя могут быть командировки в Ленинград. Давай с тобой сразу договоримся. Имей в виду, что я тебя с сегодняшнего дня буду ждать каждую субботу с восемнадцати до девятнадцати на станции "Автово" где кабинки телефонов-автоматов, понятно? Это, чтобы ты знал (зачёркнуто). Или давай я к тебе приеду сам, без мамы. Ты не думай, я уже решил, что можно на поезде. Просто пока холодно, а в мае можно. Я на товарной станции узнавал, есть вагоны прямо до Комсомольска. Я уже начал копить продукты на дорогу. Твой - сам знаешь кто..."
3.
Юрий положил письмо в карман и закурил вторую сигарету от первой, третью от второй... не помогало. Печальное лицо сына заслонило яркую теплынь. А тут, словно вдруг спохватившись, наступила бурная весна. Всё дружно и торопливо стало таять. С крыш с грохотом летели пласты почерневшего снега, сугробы превратились в бездонные лужи, солнце припекало чёрную спину тулупчика. Над институтом истерически орали где-то перезимовавшие и откуда-то возникшие сине-чёрные вороны. Полы, стены и потолки коридоров ослепительно сияли отраженным от весенних луж солнцем. Так же празднично выглядела аудитория, где развешивал свои плакаты обмирающий от волнения Заманский. Кроме членов кафедры и студентов-старшекурсников тут были проректоры. Потом пришёл и ректор. Хозяйски сел на самое видное место, согнув на запуганного ещё больше его появлением Марка Семёновича свои могучие обтянутые грубой вязки пуловером плечи. Во время доклада он несколько раз мощно откидывался назад и что-то зло и громко говорил заву и угодливо лезущему к его лицу старику. При этом он презрительно тыкал пальцем то в один, то в другой плакат. После одного из таких поворотов Ефим Яковлевич презрительно поднял верхнюю губу и что-то сказал ректору на ухо. Тот оглушительно захохотал и погрозил довольному до слёз Вулкановичу пальцем. Эксзав угодливо развёл руками. Малиново багровый Бурятов светил очками, сидя на подоконнике, чтобы в форточку оттягивало перегар от нюха ректора. Иногда он непроизвольно громко икал, прикрывая рот нечистым платком. На него оглядывались. Докладчик сбивался и начинал фразу сначала, всё более высоким от волнения голосом. Юрий сидел среди студентов. Инга стояла у стены, чтобы лучше слышать и видеть одновременно и докладчика, и Юрия. Она тоже волновалась так, что лицо и шея её шли пятнами. Заманский сначала только поглядывал на Юрия, а потом вообще обращался, казалось, только к нему. Юрий кивал, ободряя затравленного старшего преподавателя без степени. Во время безобразной пантомимы старика с хохотом ректора он позволил себе покрутить пальцем у виска. Между тем, плакаты производили впечатление какой-то нелепой мистификации. Диссертация казалась запоздавшей на сто пятьдесят лет. Все эти грот-бам-брам-реи и грот-брам-стаксели были бы уместнее в сценарии пиратского боевика. Но были алгоритмы, диаграммы, формулы. Все слушали доклад по разному. Студенты и аспиранты - восторженно, ректор, Бурятов и Вулканович - откровенно презрительно, Замогильский - пришибленно, Валентин Антонович Попов - нейтрально. Впрочем, в части аппробации всё выглядело неожиданно солидно: положительные отзывы от пароходств и энергетиков, даже вроде бы рекомендации к внедрению парусных систем для ветроустановок от Совмина Якутии. "В заключение я могу сказать, - светил Марк Семёнович рыжими глазами, что люди сожгут рано или поздно весь уголь и всю нефть, задохнутся в ядерных отходах, а ветер, этот вечный бродяга, будет двигать суда и крутить лопасти электростанций. За парусный двигатель атомного века!.." Студенты бурно захлопали. Когда они кончили, продолжал хлопать и истерически хохотать, громко икая, только Бурятов со своего подоконника. Зав встал: "Вы кончили, Марк Семёнович?" "Обо всём этом можно говорить часами, но я надеюсь расширить моё сообщение, отвечая на вопросы." "Спасибо Товарищи, попрошу вопросы." "Когда и где будет построен ваш первый парусник?" - студентка. "Мы в студенческом конструкторском бюро сделали несколько проектов и разослали их... Я полагаю, что как только кто-то возьмётся проектировать и строить, мы..." "Возьмётся - в неопределённом будущем, - поднялся, весь дрожа от возбуждения старик.
– Я, товарищи, как бывший завкафедрой, должен внести некоторую ясность в существо излагаемой темы диссертации, многозначительная пауза.
– Ник-то и ни-ко-му никог-да и ни-че-го по теме соискателя Заманского не рекомендовал. Есть обнадёживающие фразы в заключениях. Обычная дань вежливости, не более. Я и сам по своей диссертации десять лет назад получал подобные положительные отзывы, но верил только опытному образцу, который способен убедить Учёный Совет! И только за внедрение моей работы мне дали учёную степень, а не за вежливые фразы! Что, это, мол, всё интересно. Так ведь и романы о пиратских парусных фрегатах читать интересно! Значит ли это, что мы все должны бросить учить студентов и..." "Ефим Яковлевич, - поморщился зав.
– У вас вопрос или выступление?" "Пока - вопрос!
– агрессивно выдохнул Вулканович.
– Выступление моё тут кое-кому очень не понравится..." "Марк Семёнович, будете сразу отвечать на вопрос доцента Вулкановича?" "Сразу. Да, однозначной рекомендации пока нет, но..." "Вы удовлетворены?" - зав старику. "Ещё бы!" "Алексей Павлович?" "У меня один вопрос, не по существу, если мне будет позволено, - преодолевая икоту соскочил с подоконника Бурятов.
– На всех плакатах, по-моему следует к защите добавить по эмблеме - череп и две косточки без мяса..." Хохот ректора, свист молодых и студентов. "Я прошу серьёзнее, Алексей Павлович," - зав с детской улыбкой. "Да невозможно тут серьёзнее!
– лицо Бурятова мгновенно стало синюшным и одутловатым.
– Чем мы тут, чёрт нас возьми занимаемся? Для чего сюда пригласили студентов позорить преподавательский корпус института? Что мы тут вообще выслушиваем и пытаемся обсуждать? Да в нормальном вузе такую тему на курсовой проект постеснялись бы дать! Чушь собачья. И ею увлёкся вроде бы дипломированный инженер, старший преподаватель вуза. Ну увлёкся, так излагай родной жене на правах семейного графомана. При чём тут мы с вами? Серьёзнее! Да у него на плакате номер семь даже знак интеграла нарисован неверно. Интеграл, да будет вам известно, уважаемый докладчик, это сумма, эс латинское, а у вас вытянутое гэ русское. Как и вся ваша, с позволения сказать диссертация! Я ничего, - вытянул он руки вперёд, - я и не такое слыхивал. За студентов обидно, что их инженерии такие умельцы учат, словно нет никого пограмотнее..." Опять хохот, старик, сняв очки, крутит головой и вытирает слёзы. Ректор, весь багровый, криво улыбается. "Тогда, может быть, и обсуждать дальше нечего?" - зав ректору. Тот мощно пожимает плечами. Зав кивает и поднимает голову: "Юрий Ефремович?" Мёртвая тишина. Бурятов перестаёт икать и съёживается. Ректор прямо на глазах бледнеет. Старик проседает почти под стол. "Первый вопрос у меня не к докладчику, - спокойно начинает Юрий.
– Где я? В вузе или в общей тюремной камере? Если в вузе, то почему кураж и расправа? Если в камере, то где конвой? ("Ого!" - молодые показывают большие пальцы друг другу. Инга подаётся от стены словно готова прямо тут броситься Юрию на шею.) Если же по существу, то прошу ответить на следующие вопросы. Кто проверял экономическое обоснование и есть ли заключение о достоверности ваших выводов? На плакате номер семь, кроме неудачно выписанного знака интеграла, есть, на мой взгляд, очень спорная, но интересная интерпретация эффекта Негоды. Вы уверены в вашей правоте, или прав профессор Негода? Если правы вы, то признал ли профессор свою ошибку и отметил ли это обстоятельство в своём положительном заключении руководителя темы на вашу работу? Благодарю вас." "В данном случае правы мы оба. И это отмечено в заключении. Просто я пошёл дальше профессора. При закритических ветрах, когда чайные клиперы прошлого века убирали все или часть парусов, моё судно, напротив, может включить запатентованный мною рекуперативный двигатель. Современные материалы позволяют сделать рангоут из легированной стали, такелаж - из стальных канатов или из канатов с окисью необия. Пластиковые паруса, армированнные стальной сетью, имеют практически безграничную прочность. Всё это позволяет судну плавать без уменьшения парусности при любом ветре, накапливая его энергию впрок. А потом долго ходить без расхода топлива при штиле. Но при закритическом давлении воздуха в пузе (хохот Бурятова)... Это парусная терминология, Алексей Павлович.... Так вот, в пузе паруса предложенной мною формы появляются полученные мною в аэродинамической трубе вихри, резко усиливающие тягу ветрового движителя. Иннокентий Константинович Негода даже предложил назвать этот феномен эффектом Заманского и..." "Простите перебил его Юрий.
– К сведению присутствующих. Как сказал мне сегодня утром по телефону профессор Негода, диссертация Марка Семёновича рекомендована к защите на докторском совете, чтобы дать ему возможность получить сразу степень доктора технических наук без кандидатской степени прежде всего за эффект Заманского. Продолжайте, пожалуйста..." "Да я, собственно..." - Заманский развёл руками и вытер со лба обильный пот. "У вас вопрос?" - зав ректору. "Фантазии по поводу доктора наук Заманского, - начинает ректор, - оставим на совести Юрия Ефремовича и его утренних телефонных собеседников, если они вообще существовали, учитывая разницу во времени между Комсомольском и Ленинградом. Таких докторов в нашей стране сроду не было, и, смею надеяться, никогда не будет. Наша наука так низко ещё не опустилась. Впрочем, я о другом. Марк Семёнович, вы отдаёте себе отчёт о своём положении в нашем институте?" "Вопрос не по существу, Петр Николаевич," зав с детской улыбкой. "Ничего. За неимением другого существа вопроса, займёмся пока этим. Для пользы дела и докладчика. Вы отбыли пятилетний срок старшего преподавателя и не защитились за этот период, так? Если вы в течение года не защититесь, я вас понижу до ассистента, обещаю при всех. Подождите петушиться! Уволитесь? Отлично. Но квартиру вы получили от института, а потому должны будете её освободить более достойному преподавателю. Нам не нужны позорящие наш вуз фантазёры. Так вот, я лично займусь этим вопросом, но квартира за вами не останется, я вам это обещаю при всех, включая вашего покровителя. У меня десяток специалистов без квартир, мыкаются в общежитии. А вам пусть даст квартиру тот, кому нужны ваши закритические области, пузо и интегралы на букву гэ. Вам всё понятно?" "Ещё бы..." "Вот и отлично. Из всей же этой галиматьи, - ректор брезгливо обвёл ладонью красочно и любовно вырисованные плакаты, - я советую попробовать сделать толковую статью в "Технику-молодёжи." А вас я бы пристегнул к тематике Алексея Павловича. Ему как раз нужны люди. Если он через год лично попросит меня оставить вас на работе в прежней должности, то я вас, возможно, оставлю. Если же не справитесь и с его темой - вот вам порог! Идёт?" "Я... подумаю, Пётр Николаевич..." "Вот это другой разговор. Вам сколько лет? Сорок? Нельзя же до конца жизни быть ребёнком!" "А - подонком?" - тихо и внятно спросил Юрий, и все вздрогнули. Ректор резко обернулся на голос, словно его ткнули кулаком в спину. "Что вы сказали, Юрий Ефремович? Повторите!" - Он медленно пошёл в сторону Юрия. У зава перекошенное от страха лицо, старик зыркает глазами, словно прикидывая куда можно улизнуть в случае чего. Бурятов громко прыскает в грязный платок и икает. Юрий встаёт и идёт навстречу своему врагу. "Попробую повторить. Только подонок может на предзащите, среди коллег и студентов, а не в своём служебном кабинете, наедине, вести подобную беседу с преподавателем вуза. Только подонок может, пользуясь незнанием учёным гражданских законов, угрожать, что вышвырнет его семью на улицу - без решения горсуда. Тем более, достоверно зная, что ведомственной площади у института нет и никогда не было. Только подонок может "пристегнуть" учёного к заведомо чуждой ему и, на мой взгляд, абсолютно бесперспективной теме заведомого недоброжелателя. Только подонок, не прочитав даже и автореферата диссертации, может рекомендовать свернуть её в статью популярного журнала. Вы согласны со мной, Пётр Николаевич? Если да, то я вам советую сесть на своё место, не мешать заседанию кафедры. И не махать у меня перед глазами своими кулачищами. Когда вы это делаете, вы становитесь до смешного похожим на ветряную мельницу, а это скорее не по вашей части. Вы у Марка Семёновича, насколько я знаю, не стажировались." "Я ему только советовал... Все слышали!" "Я тоже слышал ваши советы. Мы никого здесь не судим, Пётр Николаевич. Мы не занимаемся ни положением Марка Семёновича в нашем институте, ни, тем более, его правом на горисполкомовскую квартиру. Не время и не место. Мы на предзащите диссертации. И обсуждаем здесь только научное исследование. Я внимательно ознакомился с идеей сохранения энергии ветра впрок..." "С бабой его, заготовленной впрок, ты внимательно ознакомился!
– орёт вдруг, едва не лопаясь, Бурятов.
– Ему Заманский блядь подложил, специально переселённую к себе домой впрок из общежития... Да или нет? Что глазки забегали? Да или нет? А?!" "Заткнись ты, скотина!" - кто-то из студентов. "Уберите хоть студентов!" - секретать истерично заву. "Все это знают!
– разрывается Бурятов.
– Как она перед ним в кубовой голыми сиськами трясла!.. Все это видели. Её за это чуть из комсомола не выгнали! Вот Заманский её сразу у себя дома впрок и поселил, чтобы Хадаса соблазнить и чтобы тот на предзащите... Все видели, как Савельева с Хадасом в общественном бассейне при всех чуть не еблись голые! И это все знают. И все молчат. Почему? Не хотят иметь дело с хамом! Вот он тут при нас даже ректора института обхамил! Тебе, Юрий Ефремович не в вузе, тебе бы в вытрезвителе работать, людям руки крутить, падла!" "Да подождите вы со своим вытрезвителем, - морщится ректор.
– Вы что себе действительно позволяете, Юрий Ефремович? В вузе!.." "Вот тут вы совершенно правы, Пётр Николаевич, - спокойно говорит Юрий, направляясь к побледневшему как мел сразу остывшему Бурятову. Тот испуганно таращит слезящиеся голубые глаза с красными белками.
– Вы правы... Такое нельзя себе позволить даже в вузе. Нигде нельзя себе позволить не дать по морде..." Бурятов обречённо и безропотно принимает тяжелый удар кулаком в нос, достаёт тот же грязный носовой платок и привычно закидывает голову, унимая кровь. "Звоните в милицию, - кричит басом побелевший ректор заву.
– Я тебя не на пятнадцать суток!.. Я тебя на полтора года упеку, идиот..." Все выходят в коридор. Бурятов, поддерживаемый под руки секретарём и стариком, что-то быстро говорит высоким плачущим голосом, размазывая по лицу сопли, обильные слёзы и кровь. "Алексей Павлович, - вдруг раздаётся сбоку звонкий голос.
– Подождите-ка. Тут же ещё я вас жду!.." Он оборачивается и тотчас отлетает, садясь у стены, от оглушающего удара кулаком по губам. Разъяренная и красивая Инга Савельева ждёт, когда он поднимется. Бурятов цепляется за стену, не сводя с Инги полных ужаса глаз, разгибается, громко чмокая разбитым ртом, и выплёвывает зуб, в изумлении глядя на него на ладони. "Погодите-ка, Алексей Павлович, я же только начала!.." - Инга размахивается, но её сзади охватывает не совсем прилично Юрий и оттаскивает к ошеломлённым всем происходящим возбуждённым студентам. Она яростно вырывается, пытаясь укусить Юрия за руку, шипит и фыркает, но он не сдаётся, с трудом справляясь с неожиданно очень сильной девушкой. Наконец, её хватают за руки подруги, и тут как раз появляется милиция. Ни слова не говоря, двое милиционеров тотчас заламывают руки тому же несчастному окровавленному Бурятову. "Опять вы безобразничаете, Алексей Павлович, - говорит лейтенант.
– На этот раз уж точно я вам десять суток..." "Позвольте, - вмешивается ошарашенный ректор.
– Я член бюро горкома партии, ректор института профессор Хвостов. И я свидетельствую, что доцент Бурятов сам был зверски избит прямо на заседании кафедры сначала доцентом Хадасом, а потом в коридоре студенткой Савельевой..." "Ничего не понимаю, - теряется лейтенант.
– Рукоприкладство в вузе, это же... Но... позвольте, товарищ ректор, Бурятов же у вас пьян! И потом мы его хорошо знаем. Он у нас вечно по всем ресторанам драки затевает. Не может такого быть, чтобы трезвый доцент, тем более вот эта студентка, Инга Савельева... Она у нас лучшая дружинница... Чтобы они просто так избили ни за что известного пьяницу и дебошира. Мы, конечно всех троих задержим, но такого быть не может, чтоб Алексей Павлович был не виноват..." "Вам погоны надоели, товарищ лейтенант? Я вам говорю, что на него набросился сначала Хадас, а потом эта... больше не студентка, ибо хулиганкам и развратницам делать в моём институте нечего..." "Сейчас ты у меня и сам получишь, - огрызается Инга, вырываясь в драку уже с ректором.
– Импотент сраный!.." "А ну-ка помолчи, Савельева, - грозит растерявшийся лейтенант.
– Докричишься... Как не стыдно! Активная дружинница, убийцу недавно задержала... Мы тебя к грамоте представили, а ты тут ведёшь себя, как уголовный элемент, понимаешь..." "Да брось ты, Матвеич, - Инга уже улыбается, демонстративно держа руки по-арестантски за спиной.
– Юрий Ефремович, стройся - за мной! С милым рай и в КПЗ! Сидеть так хоть за дело, правда? Вон он, результат - у Бурятова в кулаке..." "Никуда вы их не уведёте, - вступает староста Саша.
– Мы все тут свидетели. Бурятов с Хвостовым их спровоцировали. Имей в виду, Матвеич, уведёшь Ингу, ни один из нас на дежурство не выйдет, понял? Ты меня знаешь..." "Тогда пускай доцент один идёт как задержанный, а Бурятов, как пострадавший..." "Тогда и я, как задержанная! Это я ему зуб выбила! Жалко только, что не дали остальные выкрошить!.." "Ладно, пошли, кто хотите, в отделение. Там разберёмся. И вы, товарищ Хвостов. Кто ещё свидетель? Вы?" - Вулкановичу. "Я?.. Чего вдруг? Нет, нет... Я тут не при чём. Ничего не слышал, ничего не видел. Меня от ваших драк, Бога ради, увольте. Молодые не поделили девушку? Отлично, но я-то при чём? Мои девушки уже носки внукам вяжут, товарищ лейтенант." "Жидовская морда, почти вслух произносит сквозь зубы Хвостов.
– Ты у меня попомнишь..." Замогильский подобострастно кивает и открывает перед ректором дверь на лестницу.
4.
На улице совсем раскисло. Плюс пятнадцать на солнце. Весь снег таял в одночасье. Юрий щурился на это весеннее безобразное великолепие с крыльца отделения милиции, а потом зашагал прямо через улицу по колено в мессиве, в своих полных талой воды суконных ботах, к ожидавшием в волнении Ольге и Марку Заманским. За ним на крыльце появились хохочущие студенты, все как один в резиновых сапожках. Они подхватили на руки Ингу и триумфально перенесли её к тротуару, где она с хохотом повисла на шее Юрия. Потом на крыльце милиции появились Хвостов и Бурятов. Последний был уже в пластырях, с раздутой синей физиономией. Он что-то горячо шепелявил ректору. Тот морщился от перегара и быстро ушёл, не заметив протянутую руку. "От-пус-ти-ли!
– кричал Юрий.
– Да здравствует свобода! Немедленно к вам и - водки! У вас есть водка? А то я куплю... Надо же, первый случай в милицейской практике - трезвые пьяного зашибли!" "А ректор?
– тревожно спросила Ольга.
– Неужели сдался?" "А куда ему деться? Студенты в один голос всё подтвердили. А Саша ещё пообещал коллективную кляузу в горком. Ректор тут же на попятную: дескать его неправильно информировали злые силы... Затравили, мол, талантливого учёного с прекрасной диссертацией. И всё, оказывается, с подачи пьяного скандалиста, которому не место в высшей школе..." "Юра, куда же вы прямо по лужам... Ноги мокрые," - заметила Оля. "Плевать! Я сегодня гуляю. Мне теперь море по колено. Решился! Нет, вы даже представить себе не можете, сколько лет я мечтал вот так - святым кулаком по окаянной роже!.. Не их излюбленным оружием, не интригой на интригу, не подлостью за подлость, а вот так, по-деревенски, без колебаний..."