Предел зла
Шрифт:
Она несколько раз предъявляла ей претензии, напоминала о договоре, но Яна упорно отказывалась признаться, что это деньги, полученные от Шатрова. Твердила, что заработала сама «непосильным трудом», а что сам Генка — «сука, жлоб и пидорас».
Она рассказывала слезливые истории о том, как ездила к Геннадию, просила денег, а тот всегда спускал ее с лестницы «и даже дочь — кровиночку! — видеть не захотел!».
И теперь Марина, которая сама находилась в глубокой финансовой заднице, решила поставить вопрос ребром.
— Ты что это, — прищурившись, спросила она, — кинуть меня решила?
— Как
— Ты лучше денег с Генки возьми! И мне давай половину! Сука ты! — неожиданно завелась Канарейкина. — Живешь за мой счет, ночуешь у меня, а сама мне положенное не отдаешь. Совести у тебя нет, Яна!
— Чего? — пьяным голосом закричала Ковалева. — А ты за чей счет сейчас жрешь-пьешь, шалава?
— От шалавы слышу! — заорала в ответ Канарейкина. — А ты сколько на мои деньги жрала? Да если б не я, где б ты вообще сейчас была? Я тебя в контору устроила, в приличное место, а где благодарность? И оттуда ты вылетела! Посмотри, на кого похожа стала! Кляча вшивая!
— На себя посмотри! — огрызнулась Ковалева. — П..да коротконогая! Корова толстозадая!
И неожиданно расхохоталась.
— Чего это ты? — трясясь от злости, спросила Канарейкина. — Совсем, что ли, мозги пропила?
— А ничего, — вдруг спокойно ответила Яна, разливая водку по стаканам. — Смешно просто смотреть, как ты выделываешься! Тебя саму-то из конторы скоро выгонят, ты уже старая и толстая.
— Не старее тебя!
— Ты себя со мной не сравнивай, у меня природный дар обольщения! — с томным видом светской львицы заявила Ковалева, высоко задрав свое глупое крестьянское лицо. — Я любого мужика удовлетворить могу, поняла? Да от меня мужики тащатся просто! И внешность у меня го… голливудская! — она пьяно икнула. — У меня ноги — отпад, поняла? — и Яна вытянула на обозрение Канарейкиной свои бревенчатые ходули.
— Подо мной мужики знаешь как стонут? — продолжала она хвастаться. — А Генка Шатров вообще говорил, что мое место на подиуме! Что с моими ногами нужно на сцену выходить! Он меня в группу обещал взять на подтанцовки!
Ковалеву уже просто несло, и она врала напропалую, даже не заботясь о том, чтобы это выглядело правдоподобно.
— У меня мужик знакомый есть… Х-художник, блин! Он весь свет объездил, если хочешь знать, да!
Так вот он мне говорит, что с моего тела только богинь лепить! И картины рисовать! Он знаешь какой человек известный? Он с Горбачевым вместе на море отдыхал, давно еще! Ему Жириновский звонит запросто, говорит «ну чо, Миш, отдохнем завтра вместе?». Он для меня… — Ковалева задохнулась от потока слов и глотнула еще водки.
Поперхнувшись, она закашлялась и, едва дотянувшись, замолотила себя кулаком по спине.
— Он мне говорит… — откашлявшись, сиплым голосом продолжала она. — "Ян, тебе здесь делать нечего! Нечего делать! Ты для другого мира создана!
Ян, хочешь — в Канаду, хочешь — в Америку? Ты мне только скажи, я все устрою!" Да у него в ОВИРе все знакомые, а начальник главный — вообще его друг детства! Они в футбол вместе играли! Вот какие у меня мужики! А муж у меня теперь вообще звезда!
— Какой муж? — не поняла Канарейкина.
— Ну
Генка.— Какой же он тебе муж? — фыркнула Канарейкина.
— Да? — пьяно качая головой, с ухмылкой задрала нос Ковалева и уперла руки в бока, раскачиваясь из стороны в сторону. — А ты знаешь, что он мне в последний раз сказал? Знаешь? Это ж с ума сойти!
Ян, говорит, давай забудем с тобой все! Давай, говорит, жить начнем как люди! Денег у меня много, нам с тобой хватит. Что захочешь, все тебе куплю! И машину свою подарю! Я, говорит, тебя одну все эти годы люблю! С остальными, говорит, от тоски по тебе путался! Вот хочешь, говорит, прям завтра всех выгоню к черту? Всех! А ты оставайся. Живи здесь, что х-х-хочешь делай. К тому ж дочка у нас. А эту метелку, Илонку, я подальше пошлю, и все! А с тобой поженимся, в круиз поедем. На Красное море… — Ковалева мечтательно закатила глаза, похоже, настолько углубившись в свои фантазии, что сама поверила в этот бред сивой кобылы.
Канарейкина с ненавистью смотрела на расхваставшуюся стареющую, никому не нужную проститутку, страдающую манией величия.
— Перестань гнать! — наконец сказала она. — Тебя слушать тошно) — Думаешь, вру? — взвилась Ковалева. — Вот посмотришь! Я-то вон как заживу, а ты пожалеешь, что с подругой лучшей так разговаривала, обвиняла меня!
Она была уже совсем пьяна, и никакой разумной струи в ее разговоре не присутствовало.
— А что ж ты тогда по подворотням-то работаешь? — ехидно спросила Канарейкина. — По помойкам сшиваешься, а? Что ж он тебя к себе-то не заберет, в особняк свой?
— А потому что я человек гордый! — грохнула кулаком по столу Ковалева. — А он хоть сейчас готов забрать! Как только я соглашусь, ясно? Он вообще… сказал, чтобы я за деньгами приезжала! На десять штук баксов договорились.
— Так, короче, половину мне! — тут же сказала Канарейкина. — Хватит мне мозги пудрить! Вот получишь деньги, отдашь мне половину и тогда делай, что хочешь.
— Не дам! — вдруг категорически заявила Ковалева и с вызовом посмотрела на Марину. — Это мои деньги! Они мне на ребенка нужны!
— Не смеши народ! — скривилась Канарейкина. — Ты на нее ни копейки еще не потратила!
— Ты мою дочь не трогай! — встала в позу Ковалева. — На святое замахиваешься? У ребенка последнее отнять хочешь, а? Не будет этого! Я свою дочь защищаю! Попрошайка хренова!
— Это я попрошайка? — взвизгнула, не выдержав, Канарейкина и вскочила со стула, кидаясь на Ковалеву.
Та тоже вскочила, опрокидывая по дороге стул и, схватив со стола плоскую и тупую лопаточку для накладывания торта, пошла с ней на Марину. Та отпрыгнула в сторону, хотя орудие Ковалева выбрала просто смешное.
— Убью! — вопила Ковалева. — Сука! Все только и норовят денег стянуть! Работать нужно лучше!
— Убери руки, курва! — заверещала Канарейкина, пятясь назад. — Убери, а то сама убью!
Она схватила лежавший возле кухонной двери топорик и замахнулась на Ковалеву. На Яну это произвело впечатление, и она опустила руку.
— Ладно, ладно, Мариш, хорош, — примирительным тоном заговорила она и притворно вздохнула. — Господи, и чего мы с тобой из-за мужиков каких-то ссоримся? Подруги ведь все же. Давай, Мариша, выпьем…