Приход ночи

Я легла на диван, вытянула руки и ноги, расслабилась. «Закрыла глаза», стараясь ни о чем не думать. Но так же можно было приказать себе не дышать, чтобы лишний раз не утомляться.

Я получила новую информацию, и с ней надо что-то делать. Что я узнала?

Артур привязал к себе Лену. Она не может воспринимать себя вне поля их отношений, и судя по ее рассказу, ее тяга к нему принимает гипертрофированные формы. Лена походит на ненормальную. У нее депрессия, вызванная невозможностью в полной мере удовлетворить свою потребность принадлежать. Я улыбнулась этому витиеватому выражению. Зато верно. Лена пришла ко мне, чтобы попытаться найти родственную душу, но вышло только хуже. Она не могла не почувствовать ревность и непонимание с моей стороны.

Да, мне было стыдно за то, что я даже не пробовала утешить ее, но ведь я ей ничем не обязана. Наверное, я воспринимала Лену просто как свою копию.

Отражение. Попытку Артура воплотить мой образ на практике, если невозможно установить со мной те отношения, о которых он мечтал. Лена была в моем понимании и не человеком вовсе, а моей собственной карикатурой, которая дала мне определенный ответ только на один вопрос: любит ли меня Артур? Да, он любил, если это можно назвать любовью. Его стремление обладать и сделало Артура… Кем же оно его сделало?

От этой мысли мне стало неприятно, я почувствовала бегущие по спине мурашки. Стало холодно. Появилось чувство, что на меня кто-то смотрит. Вот оно, знакомое, параноидальное. Поблекшее от времени, но явственное. Оно появилось еще в палате, где я лежала, а потом последовало за мной сюда.

Чувство, что нигде и никогда я не найду такого уголка, в котором смогу укрыться от своего ужаса.

Кем же это стремление сделало Артура? Говори же! Думай! Шевели мозгами!

Несмотря на таблетку, боль возобновилась. Я заворочалась на диване, взяла плед, укрылась им, но потом отбросила, думая, что так я стану более уязвимой.

Он хочет сделать меня такой же, как Лена. Артуру не нужны нежности, ему необходима власть, и вчера он понял, что близок к заветной цели. Я поддалась легко, распласталась перед ним, ни о чем не думая, кроме того, что хотела получить удовольствие. И еще, конечно, быть наказанной. Тот призрак с провалом вместо лица, сидящий в моем сознании, знает, как заставить меня подчиняться. Ему нужно, чтобы я продолжала бичевать себя до крови, до безумия.

Я перевернулась на левый бок, сжала кулаками виски. Мне не хотелось плакать. Мне хотелось выть по-волчьи. Мне нужна была боль.

И не хотелось жить.

Вал депрессии снес меня от береговой линии на высокие черные холмы и ударил о влажную почву. Я стала уходить вниз, в непроглядную темень. В ночь, которая давно властвовала над моим внутренним миром.

3

Бомж, который предсказал мне несчастье, явился снова. Он стоял возле кровати, сложив руки на животе, и улыбался корявым мерзким ртом, распространявшим зловоние. В его бороде были крошки от какой-то еды, кончики волос поседели, или были покрыты какой-то желто-серой грязью. Я села на диване и открыла рот для того, чтобы наорать на незваного гостя, но не смогла ни слова произнести. На его сером пальто я заметила бурые пятна.

Может быть, кровь.

— Что надо? — спросила я, съежившись на диванных подушках.

Я ощутила свою полную незащищенность. От одного прикосновения к этому бродяге я могу заразиться какой-нибудь неизлечимой болезнь. Бомж смотрел исподлобья и кивал, словно говоря: знаю я тебя, все твои мыслишки поганые, всю твою слабость и сны… Да, я знаю твои сын, я ем их. Я питаюсь только снами.

— Почему? — спросила я. — Зачем тебе надо было привязать именно ко мне?

Слезы побежали у меня по щекам. Из-за них фигура бомжа поплыла. Он стал похож на призрак, кем, собственно, и был.

— Никто не знает, почему все происходит. Ты или видишь, или нет.

Собираешь возложить это на меня?

Это был бред, кошмар, продиктованный страхом и головной болью. Меня грызет депрессия.

Бродяга сделал шаг к дивану, и я крикнула:

— Не надо! Стой там!

А сама прижала одеяло к своей груди обеими руками. Наверное, это зловонное чудовище собирается меня изнасиловать.

— Чего не надо? — прошепелявил бродяга.

— Я больше не хочу!

— Ты забыла о том, что собиралась сделать, — сказал он и стал прореживать грязными пальцами свою бороду. Из нее сыпались остатки еды, песок, пыль, вши, тараканы, жуки, мелкие косточки, принадлежавшие, видимо, мышам, мертвые бабочки и сигаретные окурки.

— Что я забыла?

— Откуда мне знать? Я только вижу. Так же, как ты…

Я видела, как выпавшие из его бороды насекомые, расползаются по ковру.

Некоторые бабочки оказались живыми, у них были изломанные крылья, поэтому они не могли взлететь и только шевелились среди пыли и песка. Бомж стал смеяться.

— Дай мне руку — и мы пойдем искать. Хочешь?

Я закричала, что нет, не хочу, и чтобы он ко мне не прикасался, никогда даже не держал это в мыслях. В ответ снова хриплый и булькающий смех. Бомж прыгнул на диван и навалился на меня всем телом…

Я проснулась.

Глава двадцать четвертая

1

Записку для Тани я оставила на кухонном столе, придавив ее с краю солонкой. В ней говорилось, что я ушла сама и постараюсь вернуться не поздно, но захватила с собой телефон. О причине ухода не сказала. Боялась, что Таня не поймет. Я и сама с трудом соображала, для чего собираюсь в эту вылазку.

Взяв свою белую трость, я осмотрела себя в зеркало. Обычная девушка в зимней одежде. Капюшон парки надет, из-под него выглядывают черные очки. Они добавляли некую нелепость моему облику. Вкупе с палкой всем будет ясно, что перед ними слепая.

Последняя проверка. Так, сотовый в кармане. Записка с моим адресом там же — на тот случай, если со мной что-то случится. Люди будут знать, кому сообщить.

Подумай хорошенько, прежде чем выходить. Куда идти в таком виде? Твое

«видение» может пропасть в любой момент, и ты останешься на улице в темноте.

Помощи ждать будет неоткуда. На что ты надеешься, даже если найдешь его? Я постояла и послушала недовольное ворчание внутри своей головы. Мысли, конечно, здравые, и исходят они из неуверенности в том, что я верно поступаю, но я решила послать их куда подальше. В конце концов, бомж прав: я кое о чем забыла. Привыкнув жить под замком и в безопасности, я перестала бороться. Это ложное благополучие, а мой опыт показывает, что все созданное при помощи иллюзий, рано или поздно рушится. Не знаю, как там у других людей, которые считают себя здравомыслящими и самодостаточными, но у меня это так. Я сделала серьезный шаг к разрушению своих миражей, когда пригласила Артура. Теперь надо идти дальше. Пусть я не знаю толком, что делаю в этот момент, мне наплевать.

Вздохнув, я вышла на площадку и стала закрывать внутреннюю дверь.

Обернулась через плечо. Никого нет, я одна. Где-то за дверью у соседей кашляет мужчина. Внизу лает пес. Сколько я не выходила из квартиры? Не помню. Все дни слились в одно серое варево, которым я объедаюсь каждый день.

Уже сыта по горло.

Замки щелкнули, я сунула ключ в скважину железной двери, навалилась на нее всем телом, закрыла. Эти усилия стоили мне испарины. Сердце тяжело билось, посылая тревожные сигналы во все уголки тела. Только бы у меня опять не было агорафобии. Я не сумею пройти и ста метров, и мне придется вернуться, признав свое поражение. Была еще одна проблема — мое «внутреннее зрение». Это серьезней, чем боязнь открытого пространства. Перспектива очутиться в одиночестве, потеряв ориентацию, в центре оживленного города — неприятная вещь. Она вселяла в меня панику. Дошагав до лифта, я чуть было не бросилась назад.