Прикосновение

В чем дело, Руби поняла сразу же, едва выслушала рассказ об Анне — о том, как Александр сделал трагическое открытие, как повела себя Элизабет. Чтобы набраться смелости и ответить, Руби пришлось глотнуть коньяку.

— Любимый мой, как мне жаль…

— Вряд ли больше, чем мне или Элизабет. И тут уже ничего не попишешь, молчать и делать вид, будто ничего не происходит, бесполезно. Мы с Элизабет считаем, что всему виной трудные роды. К счастью, внешне Анна почти ничем не напоминает умственно отсталого ребенка — наоборот, она миловидна и хорошо сложена. Когда она лежит в кроватке, то выглядит как любой другой младенец — если бы не глаза. Как говорит Нелл, они у нее смотрят во все стороны. Яшма уверяет, что Анна способна учиться, только на это уходит уйма времени — даже на то, чтобы научить ее есть с ложки.

— Скрытная дрянь! — с чувством выпалила Руби, снова отпивая из стакана. — Я про Яшму, — пояснила она, заметив, что Александр вопросительно поднял брови. — Но знаешь, даже если бы мы все знали с самого начала, мы ничем не помогли бы бедняжке. Элизабет права: ребенок не дышал. Если бы я знала, чем это кончится, я не старалась бы оживить его, но я даже представить не могла… Я просто хотела, чтобы Элизабет мучилась не зря.

— Что сделано, то сделано, Руби. — Он ощупью нашел ее руку и пожал ее. — Древние греки считали человеческую гордыню преступлением против богов, заслуживающим суровой кары. Я возгордился — потому что слишком преуспел и разбогател, а власть моя очень велика. Анна — моя кара.

— Но в городе о ней упорно молчат, хотя Бидди Келли кормила малышку целых семь месяцев.

Белые зубы Александра сверкнули в улыбке.

— Все потому, что Яшма подслушала, как они с Мэгги Саммерс сплетничают и потешаются над девочкой в кухне. И накинулась на них с ножом. Пообещала перерезать обеим глотки, если они проболтаются, и они ей поверили.

— Молодчина Яшма!

— А Мэгги Саммерс завтра навсегда покинет этот дом. Саммерс уже все знает.

Руби неловко поерзала в кресле и сжала в ладонях руку Александра.

— Значит, ты хочешь сохранить состояние Анны в тайне?

— Разумеется, нет! Незачем держать девочку взаперти. Нам нечего стыдиться, Руби. По крайней мере, я так считаю. Насчет Элизабет не уверен. Я хочу, чтобы Анна могла гулять, где захочет, а в том, что она научится ходить, ни на минуту не сомневаюсь. Пусть весь Кинросс знает: даже богатство и привилегии не спасают от семейных трагедий.

— А ведь ты так и не рассказал мне, как восприняла известие Элизабет. Или она знала про болезнь Анны?

— Вряд ли. Она просто убедила себя, что ребенок немного отстает в развитии. Немного отстает! — Он горько рассмеялся. — Моя жена превратила какую-то паршивую кобылу в идола и усердно поклонялась ему. Чистила, гладила, расчесывала… Скажи, чем лошади так притягивают женщин?

— Силой, Александр. Движением мышц под атласной шкурой. Возможностью подчинить себе эту силу. Хорошо, что ты подарил ей кобылу, — вида конского фаллоса она бы не вынесла.

— Руби, ты можешь хотя бы раз в жизни вести себя пристойно?

— Ха! — воскликнула Руби, сплетая пальцы с пальцами Александра. — А что толку? — Она пересела к нему на колени и прижалась щекой к его волосам — они совсем поседели, так неожиданно и сразу! — А ты так и не понял, о чем все время думает Элизабет?

— Увы!

— После рождения Анны она стала другой. Со мной почти не общается — разве что приглашает меня на завтрак вместе с Теодорой или на ужин с тобой. Прежней близости между нами как не бывало, а раньше мы о чем только не болтали! Обо всем на свете! Но теперь она будто ушла в свой мир, — печально заключила Руби.

— Ты нужна мне, — пробормотал Александр, уткнувшись лицом в ее грудь. — Если ты не против, я приеду к тебе в Кинросс сегодня же, попозже.

— Когда хочешь, — ответила она. — Приезжай, когда хочешь.

Она в одиночку спустилась с горы в вагоне, глядя на Кинросс, освещенный фонарями, издалека похожими на зеленоватые искры. Пыхтели двигатели, сатанинское пламя вырывалось из длинных бараков, где из руды добывали золото «Апокалипсиса», а вдалеке, на холме Суна, в лунном свете поблескивали пагоды. «И я частица этого мира, хотя никогда не хотела к нему принадлежать. Как мстительна любовь! Если бы не Александр Кинросс, я не поднялась бы выше, чем уготовано мне судьбой, навсегда бы осталась дамой полусвета на грани изгнания, если не гибели».

Элизабет начала бывать в церкви с того дня, как узнала о плачевном состоянии Анны. Но не в пресвитерианской церкви: в следующее воскресенье она появилась у англиканской церкви Святого Андрея, ведя за руку Нелл, в сопровождении Яшмы, везущей в колясочке Анну. Китаянка осталась у церковных ворот ждать конца службы — тоненькая, испуганная, незаметная.

Потрясенный и обезумевший от радости преподобный Питер Уилкинс лично приветствовал первую леди Кинросса и сообщил, что скамья в первом ряду всегда к услугам жителей Кинросс-Хауса. По городу уже ползли слухи, что миссис Саммерс уволена, а в особняке на горе творится что-то неладное, поэтому священник проявил особое внимание к новой прихожанке.

— Спасибо, мистер Уилкинс, — сдержанно отозвалась Элизабет, — но мне было бы удобнее занять одну из последних скамей. Моя младшая дочь Анна отстает в развитии, иногда капризничает, и в этих случаях мне хотелось бы иметь возможность незаметно увозить ее из храма.

Так и порешили. Город Кинросс узнал, что Анна Кинросс — умственно отсталый ребенок, что положило конец сплетням и не дало восторжествовать Мэгги Саммерс.

Вопрос с Яшмой решился сравнительно легко: разрыдавшись и бросившись друг другу в объятия, две женщины решили вместе растить Анну; при этом Яшме не понадобилось разлучаться с любимицей, а Элизабет — отказываться от прогулок на Кристал к Заводи. Поход в церковь возвестил о переходе Кинросс-Хауса на новое положение: таким способом было во всеуслышание заявлено о неполноценности Анны и о том, что миссис Кинросс, здоровье которой уже не внушало опасений, все-таки чтит религию — в отличие от ее безбожника мужа. Да пребудет слава в вышних!

Впечатление получилось бы чуть смазанным, заметь кто-нибудь из прихожан, куда направилась Элизабет сразу после службы — в отель «Кинросс», завтракать с Руби, которая оказала ей самый радушный прием с объятиями и поцелуями.

— Значит, возвращаешься к жизни? — спросила Руби, отстранив гостью и оглядывая ее разгоревшимися глазами.

— Да, — улыбнулась Элизабет, — но только если мы и впредь будем подругами и не станем оспаривать Александра друг у друга. Я наконец-то повзрослела.

— Ну и ну! — Руби вынула Анну из коляски. — Тише, кисонька, не плачь! Привыкай, теперь будешь видеть не только Яшму и маму. А ты, Элизабет, в присутствии Нелл думай, что говоришь — дети любят подслушивать, а наша детка не по годам умна. Позавтракаем? Сегодня у нас тосты с грибами и жареная дичь. И нечего воротить нос, Нелл! Смотри, когда-нибудь пожалеешь, что отказывалась от такой роскоши. Я хорошо помню времена, когда краюха черствого хлеба с жестким сыром были для меня вкуснее нектара и амброзии!

Упреки Александра в том, что Анна растет без материнской ласки, Элизабет приняла так близко к сердцу, что даже не желала расставаться с детьми, чтобы сопровождать мужа в Сидней. Александр был страстным поклонником музыки, театра и оперы, и поскольку не понимал, почему должен отказываться от своих увлечений, в Сидней начал ездить с Руби. 1878 год сменился 1879-м, поездки участились, а Александр как-то изрек:

— Теперь, когда сообщение между Новым Южным Уэльсом и Великобританией налажено, английские оперные и театральные труппы будут чаще гастролировать у нас. Корабли могут пополнять запасы угля в промежуточных портах, благодаря Суэцкому каналу плавание продолжается всего пять недель.