Прикосновение
Шрифт:
— По-моему, ты преувеличиваешь, Нелл, — сказал Александр.
— Действительно, — кивнула Элизабет. — Анна любит Долли.
— Щенка она тоже любила. Нет, я не преувеличиваю! — Она повысила голос. — Папа, мама рассказывала тебе, как Анна щипала Долли за руку? До жутких лиловых синяков?
— Нет, — покачал головой Александр и отставил бокал.
— Но это было всего один раз, — возразила Элизабет. — Всего лишь раз! И с тех пор не повторялось.
— И все-таки было, мама. Но ты не замечаешь многого другого: Долли каждый день швыряют, как игрушку, и только благодаря умнице Пиони и собственному инстинкту самосохранения девочка остается жива и невредима. — Нелл подошла к отцу и присела к нему на колено, воззрившись на него ярко-синими глазами. — Папа, так больше
— Ясно, — с расстановкой произнес Александр. — Да, я понимаю.
— Мы наймем помощников, — пообещала Элизабет, метнув ненавидящий взгляд в дочь-предательницу. — Они же мать и дочь! Анна восемь месяцев кормила Долли грудью! Если мы их разлучим, Анна зачахнет и умрет.
— Мама, ты считаешь, что я об этом не подумала? — воскликнула Нелл, резко оборачиваясь к ней. — Думаешь, мне доставляет удовольствие твердить, что этих двоих надо разлучить? Анна — моя сестра! И я люблю ее! Всегда любила и всегда буду любить. Но после рождения Долли она изменилась — может, я заметила это потому, что давно не виделась с ней. Анна стала использовать меньше слов, реже соединять их в предложения. Она всегда была инфантильна, но теперь неуклонно деградирует. После рождения Долли она была так нежна, обращалась с дочерью, будто понимала, что она живая. А теперь все иначе, и характер у нее начинает портиться. Анна раздражительна и своевольна — наверное, потому, что ее балуют всю жизнь. Никто ни разу даже не шлепнул ее за провинность, ее никогда и ни в чем не упрекали.
— Шлепков она не заслуживала! В отличие от тебя, — фыркнула Элизабет.
— Не спорю, — невозмутимо ответила Нелл, не сводя глаз с отца. — Папа, надо действовать.
— Нелл, ты всегда говоришь сущую правду. Да, надо действовать.
— Нет! — выкрикнула Элизабет и вскочила, облившись хересом. — Нет, Александр, я не позволю!
— Выйди, Нелл, — велел ее муж.
— Но, отец…
— Иди. Остальное потом. Вот и все, — выговорил он, когда закрылась дверь. — Сначала я был «папочкой», потом «папой», а теперь я отец. Нелл выросла.
— Твоя копия — такая же холодная и бессердечная!
— Нет, она другая, но удивительная. Сядь, Элизабет.
— Не могу. — Она принялась вышагивать по библиотеке.
— Нет, ты сядешь. Я не намерен обсуждать вопрос жизни и смерти с человеком, который мечется из угла в угол, чтобы избежать горькой истины.
— Анна — мое дитя, — заявила Элизабет, упав в кресло.
— А Долли — твоя внучка, не забывай об этом. — Он свободно опустил на колени руки и пригвоздил жену к месту немигающим взглядом черных глаз. — Элизабет, несмотря на всю твою неприязнь ко мне и мою к тебе, я — отец твоих детей и дед Долли. Ты и вправду считаешь меня бесчувственным, неспособным осознать всю глубину трагедии? Думаешь, я не жалел Анну, когда узнал, что она больна? Не страдал вместе с Яшмой, которая дорого заплатила, отомстив за твою дочь? По-твоему, если бы я мог, я не попытался бы облегчить боль и страдания, которые не оставляли Анну все пятнадцать лет ее жизни? Конечно, я сделал бы все! Свернул бы горы, поменял местами небо и землю — лишь бы помочь ей. Но от этого трагедии не перестают быть трагедиями. Они развиваются своим чередом — вплоть до ужасного финала. Как и наше семейное горе. Наверное, нельзя иметь такого одаренного ребенка, как Нелл, и не поплатиться за это. Но не смей винить Нелл за то, что она такая, — это все равно что винить меня или саму себя, что Анна больна. Смирись, дорогая. Анну и Долли придется разлучить, чтобы трагедия не повторилась.
Она слушала, не утирая струящиеся по щекам слезы.
— Я страшно оскорбила тебя, — всхлипнула она, — но я не хотела. Если уж говорить начистоту, я знаю: ты не заслужил всего, что я с тобой сделала. — Она заломила руки. — Ты был добр и великодушен, и я знаю — да-да, знаю! — что, если бы я повела себя иначе, мы были бы избавлены от страданий. И тебе не понадобилась
бы Руби. Но я ничего не могу поделать, Александр, ничего не могу с собой поделать!Вынув носовой платок, он встал, подошел к ней, вложил в ладонь квадратик ткани и притянул ее голову к своему бедру.
— Не плачь, Элизабет. Ты не виновата, что не смогла ни полюбить меня, ни хотя бы преодолеть неприязнь. Зачем терзаться, если уже ничего не поделаешь? Ты раба долга, но по моей вине, это я сделал тебя такой, когда родилась Анна. — Он пригладил ее волосы ладонью. — Жаль, что ты так и не ответила на мою привязанность. А ведь я надеялся, что со временем мы сблизимся. Но ты лишь отдалялась.
Всхлипы утихли, Элизабет молчала.
— Тебе легче?
— Да. — Она вытерла лицо его платком.
Александр сел на прежнее место.
— Тогда закончим разговор. Мы с тобой прекрасно понимаем, как надо поступить. — На его лице отразилась острая боль. — Ты не знаешь одного: что я поклялся Яшме никогда не отдавать Анну в сумасшедший дом. Видимо, она многое знала, но скрывала от нас. И предвидела, что будет дальше, или просто предчувствовала неладное. Итак, вот что нам предстоит. Во-первых, разлучить Долли с родной матерью, которая уже не может выполнять материнские обязанности. Во-вторых, решить, как нам быть с Анной. Оставим ее здесь, под замком, или куда-нибудь отошлем?
— А если просто оставить ее в детской, только не спускать с нее глаз?
— Нелл не одобрит. Прежде всего потому, что Анна окажется слишком близко к Долли, а ты вспомни, как ловко Анна обманывала нас, убегая к О'Доннеллу.
Элизабет нажала кнопку звонка на столике рядом с ней.
— Миссис Сертис, — обратилась она к вошедшей экономке, — пригласите Нелл в библиотеку, пожалуйста.
Через минуту появилась Нелл с гордо вскинутым подбородком. Элизабет сама подошла к ней, притянула к себе и поцеловала в лоб.
— Прости, Нелл, мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня.
— Тебя не за что прощать, — отозвалась Нелл, садясь напротив родителей. — Я понимаю, как ты была потрясена.
— Нам надо поговорить об Анне, — объявила Элизабет.
Александр откинулся на спинку кресла, пряча лицо в тени, и его жена продолжала:
— Ты права, Анну и Долли надо разлучить — осталось только решить, как быть с Анной. Держать ее здесь под замком или отослать куда-нибудь?
— Ее надо увезти отсюда, — медленно, с глазами, затуманенными от слез, ответила Нелл. — О'Доннелл открыл для Анны дверь, которую уже не закроешь. Видимо, поэтому у нее и началась деградация. Она не понимает, чего ей недостает, но нуждается в том, чем еще недавно наслаждалась. В ее поведении, особенно в обращении с Долли, есть элемент фрустрации. Но все это так загадочно, так глубоко скрыто! Мы ничего не знаем о мире умственно отсталых людей, мы не понимаем, какие чувства они испытывают, что вообще ощущают, кроме бешенства и счастья. Иногда мне кажется, что их эмоциональная жизнь гораздо сложнее, чем мы думаем.
— Что ты заметила сегодня, Нелл? — спросил Александр.
— Досаду, направленную на Долли, — честное слово, папа, Анна со злостью отшвыривала малышку. И поскольку Долли к этому уже привыкла, значит, такое повторяется постоянно. Но начались вспышки злости, только когда Долли подросла и поумнела настолько, чтобы избегать травм. Сейчас для нас важнее Долли, потому что у нее есть будущее. Долли — здоровый, умненький, совершенно нормальный ребенок. Как можно допустить, чтобы ее будущее зависело от Анны? Но если мы не разлучим их, неизвестно, что придет Анне в голову.
— И ты предлагаешь не говорить Долли, что Анна — ее мать? — спросила Элизабет. — Объяснить, к примеру, что ее мать — я?
— Если нам удастся сохранить тайну — да.
Александр слушал лишь вполуха, задумавшись о том, как быть с клятвой, данной им Яшме.
— А если отправить Анну не в сумасшедший дом, а в другую семью? Ухаживать за ней должны женщины, чтобы не повторилась история с О'Доннеллом. Надо подыскать дом с большим двором и с садом, чтобы она чувствовала себя как дома. Скажи, Нелл, Анна сможет забыть нас? Научится любить хоть кого-нибудь из опекунов?