Присяга простору

Я огнями ГЭС на вас гляжу,

грохочу электротракторами

и электровозами гужу.

Где-то на бетховенском концерте

вы сидите, - может быть, с женой,

ну, а я - вас это не рассердит?
–

около сажусь, на приставной.

Впрочем, это там не я, а кто-то...

Людвиг ван Бетховен, я сейчас

на пюпитрах освещаю ноты

из тайги, стирая слезы с глаз.

И, платя за свет в квартире вашей,

счет кладя с небрежностью в буфет,

помните, какой ценою страшной

Изя Крамер заплатил за свет.

Знает Изя: много надо света,

чтоб не видеть больше мне и вам

ни колючей проволоки гетто

и ни звезд, примерзших к рукавам.

Чтобы над евреями бесчестно

не глумился сытый чей-то смех,

чтобы слово «жид» навек исчезло,

не позоря слова «человек»!

Этот Изя кое-что да значит -

Ангара у ног его лежит,

ну, а где-то Изя плачет, плачет,

ну, а Рива все бежит, бежит. .

НЕ УМИРАЙ, ИВАН СТЕПАНЫЧ

Не умирай, Иван Степаныч,

не умирай, не умирай...

Нехорошо ты поступаешь,

бросая свой родимый край.

Лежишь ты в Братской горбольнице,

седобородый, у окна,

а над тобой сиделки, шприцы

и белизна, и белизна.

Ты и обласкан и ухожен,

и здесь просторная изба,

но ты уходишь, ты уходишь,

Иван Степаныч, из себя.

Иван Степаныч, верь в леченье,

Иван Степаныч, не спеши...

Но тело медленно легчеет,

освобождаясь от души.

И твои руки тянет, тянет

какой-то силой роковой

земля, темнея под ногтями,

соединиться вновь с землей.

Ты жил на крохотной заимке

в низовье самом Ангары,

и землю знал ты до землинки

еще с мальчишеской поры.

И, как земля, тебе знакома

была от века Ангара,

ее суровые законы,

ее пороги, шивера.

Ты всяким слухам супротивно

не мог поверить целый год,

что поперек нее плотина

стоит и людям свет дает.

Но ты, в раздумьях трудных глядя

на точки красненькие «ТУ»,

котомку все-таки наладил

да и поплыл на верхоту.

И вот увидел ты плотину,

и вот увидел нашу ГЭС,

и, щуплый, седенький, притихло

везде с котомочкою лез.

Не слыша окриков и шуток,

цементной пылью весь покрыт,

плотину ты, не веря, щупал

и убеждался: да, стоит.

И вдруг в глазах все покачнулось

и вбок плотину повело,

и сердце словно бы споткнулось -

устало сердце, подвело.

И ты упал у поворота

и руки странно распростер...

«Вставай ты, дедушка, ну что ты?» -

рыдал молоденький шофер.

Не умирай, Иван Степаныч,

не умирай, не умирай...

Нехорошо ты поступаешь,

бросая свой родимый край.

Когда к Берлину шли солдаты,

то, набираясь к битвам сил,

они варили концентраты,

а эту гречку ты растил.

Врачи, прошу вас, помогите,

его смогите пробудить...

Ну что ж, Берлина победитель,

ты смерть не можешь победить?

Летят по воздуху ракеты,

и космонавты в них сидят.

На спичках даже их портреты...

А хлеб-то твой они едят.

Вот пьют геологи сгущенку,

вторгаясь в дальние края,

а это рыжую Буренку

доила старая твоя.

И пусть у пихт широколапых

пойдет за гробом весь народ,

и пусть, в молчанье снявши шляпы,

за ним правительство идет.

И пусть красивыми стихами

напишут люди, ставя крест,

что здесь лежит Иван Степаныч -

создатель спутников и ГЭС.

ТЕНИ НАШИХ ЛЮБИМЫХ

Есть обычай строителей,

древней Элладой завещанный:

если строишь ты дом,

то в особенно солнечный день

должен ты против солнца

поставить любимую женщину

и потом начинать,

первый камень кладя в ее тень.

И тогда этот дом не рассохнется

и не развалится:

станут рушиться горы,

хрипя,

а ему ничего,

и не будет в нем злобы,

нечестности,

жадности,

зависти -

тень любимой твоей

охранит этот дом от всего!

Я не знаю, в чью тень

первый камень положен был

в Братске когда-то,

но я вижу, строители,

только всмотрюсь,

как в ревущей плотине

скрываются тихо и свято

тени ваших Наташ,

ваших Зой,

ваших Зин

и Марусь.

И вы знайте, строители, -

вел я нелегкую стройку

и в несолнечный день

моего бытия

положил этой сложной поэмы

неловкую первую строчку

в тень любимой моей,

словно в тень моей совести, я.

Тени наших любимых,

следите, чтоб мы не сдались

криводушию!

К неуюту зовите,

если опыт уютной неправды займем!

Отступать не давайте

в сражении

за революцию!

Проступайте,

светясь,

в глубине красноволных знамен!

И когда мы построим,

хотя это трудно, -

Коммуну, -

нам не надо оркестров,

не надо речей и наград -

пусть, как добрые ангелы,

строго,

тревожно

и юно

тени наших любимых

ее

охранят!

ТРЕЩИНА

«В плотине трещина!»

Ребята

вздрагивают.

В машины встречные

ребята

вскакивают.

Слова набатные

гудят

по стройке.

Гитары

с бантами

летят

на койки.

Какие танцы,

кинокартина?!