Пробуждения

Хотя большую часть времени мистер Л. ненавидел себя, свое тело и мир, он обладал великой и необыкновенной способностью к любви. Это было особенно хорошо видно по тому, что он читал, проскальзывало в его обзорах, выказывающих живой юмор и временами поистине раблезианское удовольствие от мира. Иногда это бывало видно по его реакциям на самого себя, когда он писал: «Я — то, что я есть. Я часть мира. Моя болезнь и мое уродство — части мира. Они прекрасны в том же смысле, как могут быть прекрасны карлики или жабы. Моя судьба — воплощать собой гротеск».

Существовала сильно выраженная обоюдная зависимость между мистером Л. и его матерью, которая ежедневно приходила в госпиталь и проводила с сыном по десять часов, ухаживая за ним и удовлетворяя почти все его самые интимные физические потребности. Когда мать меняла ему пеленки и салфетки, на лице больного можно было видеть блаженное выражение довольного ребенка, смешанное с бессильным неприятием своей деградации, инфантильности и зависимости. То же самое можно было сказать и о матери. С одной стороны, она выказывала и выражала радость и удовольствие оттого, что может вселять жизнь в сына, любить и нянчить его, но с другой стороны, она выражала неподдельное возмущение тем, что ей пришлось пожертвовать своей жизнью ради взрослого, но совершенно беспомощного паразита-сына. (Стоит для сравнения вспомнить отношения между Люси Л. и ее матерью.) Мистер Л. и его мать выражали неуверенность и сомнения в отношении целесообразности приема леводопы, о которой они читали, но ни разу не видели ее эффекта. В конечном итоге мистер Л. стал первым больным в «Маунт-Кармеле», которому я назначил леводопу.

Курс лечения леводопой

Мы назначили больному леводопу в начале марта 1969 года и постепенно довели дозу до 5 г в сутки. В течение двух недель эффекта практически не было, а потом произошло внезапное «превращение». Ригидность исчезла из всех конечностей, Леонард ощутил небывалый прилив энергии и силы. Он встал с кресла, начал с небольшой посторонней помощью ходить, снова обрел способность печатать на машинке и писать, заговорил громким и ясным голосом — чего с ним не бывало с двадцати четырех лет. В последние дни марта Леонард Л. буквально наслаждался подвижностью, здоровьем и счастьем, коих был начисто лишен последние тридцать лет. Все, что происходило вокруг, наполняло его неподдельным восторгом. Он походил на человека, очнувшегося от долгого кошмара — или выздоровевшего после тяжелой болезни, или на человека, восставшего из могилы, или вышедшего на волю из сырой темницы, — которого опьянила красота окружающего мира.

В течение этих двух недель мистер Л. был пьян реальностью — упивался ощущениями, чувствами и отношениями, ранее в течение долгих бесконечных десятилетий недоступными либо искаженными. Он очень любил выходить из госпиталя в сад, с удивительным восторгом прикасался к цветам и листьям, иногда целовал их или просто прижимал к губам. Вдруг ему пришло в голову посмотреть ночной Нью-Йорк, который (несмотря на близость) был двадцать лет недосягаемым для мистера Л., хотя он страстно желал увидеть его. Из ночных поездок он, как правило, возвращался бездыханным от восхищения и благоговения, словно Нью-Йорк был жемчужиной мира или по меньшей мере Новым Иерусалимом.

Теперь в «Божественной комедии» он читал «Рай», хотя последние два года не заходил дальше «Чистилища» или «Ада». Он читал Данте со слезами счастья. «Я чувствую себя спасенным, — говорил он, — воскресшим, заново рожденным. Ощущение здоровья приближает меня к Благодати… Чувствую себя как влюбленный. Я прорвался сквозь барьер, отделявший меня от любви».

В то время в душе мистера Л. преобладало чувство свободы, открытости и неограниченного обмена с миром. Это было поистине лирическое понимание реальности, без малейшего налета болезненной фантазии, внезапно открывшееся больному словно в откровении. «Я жаждал и томился всю жизнь, — говорил мне мистер Л., — но теперь я полон. Я умиротворен. Удовлетворен. Я не хочу большего». Леонарда покинули враждебность, тревога, душевное напряжение и низость. Их место заняло чувство легкости, гармонии и уюта, дружбы и родства со всем и всеми, чего он никогда в жизни не испытывал — «даже до паркинсонизма», первым делом признался он мне. Дневник, который больной начал вести в те дни, изобиловал выражениями изумления и благодарности. «Exaltavit humiles!» — писал он на каждой странице. Были и другие восклицания подобного рода: «Ради этого стоило всю жизнь страдать от болезни»; «Леводопа — благословенное лекарство, оно вернуло мне все возможности жизни. Оно выпустило меня из заточения, в котором я томился до сих пор»; «Если бы все чувствовали себя так же хорошо, как и я, то никто не стал бы помышлять о ссорах и войнах. Никто не стал бы думать о господстве и обладании. Все люди просто наслаждались бы собой и друг другом. Они бы поняли, что Святые Небеса находятся здесь, на земле».

В апреле появились первые признаки ухудшения. Избыток здоровья и энергии, переполнявший мистера Л. («благодати», как он сам это называл), стал слишком велик и экстравагантен, приобретая черты мании величия. В то же время появились и начальные признаки разнообразных странных движений и других патологических симптомов. Чувство гармонии и легкой, без всяких усилий, власти над обстоятельствами уступило место гнетущей избыточности, насилию и прессингу, раздирающим больного на части.

Этот патологический распад становился все более заметным с каждым днем. От восторга перед существующей реальностью мистер Л. перешел к догматической уверенности в своей особой судьбе и миссии. Он начал ощущать себя мессией, сыном Божьим. Теперь он ясно «видел», что мир одержим дьявольскими силами, испорчен ими, и только он, Леонард Л., призван в мир для борьбы со вселенским злом. В своем дневнике он записал: «Я поднялся. И я до сих пор продолжаю подниматься. Я восстаю из пепла поражения к славе величия. Теперь должен я встать и обратиться к миру». Он действительно начал собирать в коридоре группы пациентов и писать множество писем в газеты, конгрессменам и даже в Белый дом [На самом деле мистер Л. не отправил ни одного письма по адресу, а себя с иронией называл не иначе как «герцогом Паркинсонским».]. Более того, он умолял нас организовать для него нечто вроде просветительской евангелической миссии, с тем чтобы он мог проповедовать по градам и весям благую весть о жизни от леводопы.

Там, где в апреле было чувство замечательной легкости и умиротворения, появились напряжение и неудовлетворенность, зияющая пропасть быстро заполнилась болезненным ненасытным вожделением и алчностью. Зверский аппетит таинственным образом трансформировался в ненасытную страсть и непомерную жадность. Больной воспарил к неимоверным высотам устремлений и фантазий, которым не могла соответствовать ни одна в мире реальность — и уж во всяком случае не реальность Учреждения, убежища для убогих и умирающих [На самом деле госпиталь изначально назывался «Приют «Маунт-Кармель» для калек и умирающих». И хотя мрачное и скорбное название было изменено, характер самого учреждения остался в какой-то степени тем же.], или, как сам мистер Л. назвал его три года назад, «человеческий зоосад».

Однако самые интенсивные желания, к великому нашему огорчению, имели ярко выраженный сексуальный характер, соединяясь при этом со стремлением к власти и обладанию. Не удовлетворяясь больше пасторальным и невинным целованием цветов, больной начал ласкать и целовать сестер отделения. Правда, все его ухаживания отвергались, сначала с улыбками и добродушными шутками, а потом со все возрастающими резкостью и гневом. Очень скоро, уже в мае, отношения больного с персоналом стали весьма и весьма напряженными, и мистер Л. перешел от вежливой влюбчивости к необузданной и неприятной эротомании [Такое подавление сексуальности действительно очень характерно для приютов и лечебных учреждений для хронических больных, и такое насильственное подавление может очень серьезно отражаться на состоянии многих больных, даже тех, кто не находится в таком возбужденном состоянии, как, например, Леонард Л. Двое других больных с постэнцефалитическим синдромом, Морис П. и Эд М., поступили в госпиталь почти одновременно, в течение одной недели, в 1971 году. // Они были относительно молоды — обоим едва перевалило за сорок, женаты и лишь незадолго до этого развелись. Оба были подавлены свалившимся на них несчастьем, и, как у Майрона В., у обоих больных сразу после поступления развился тяжелый психоз. Обоим больным была назначена леводопа, и они пережили живописную драму «пробуждения» и «бедствия». Но в этом пункте их истории разошлись. Эд, сохранив чистоту, сумел смириться с разлукой, проявив любовь и понимание к бывшей жене, и избежал невроза. Освобожденный силой духа, обретя новые силы и энергию от приема леводопы, он нашел подругу за пределами госпиталя, а потом счастливо женился на одной из пациенток. Найдя любовь, найдя работу (в нем открылся талант живописца, и он стал больничным художником), обретя себя, он нашел свое место в мире — место в самом широком смысле этого слова — и сохраняет его уже восемь лет, несмотря на тяжелейший постэнцефалитический синдром. // К несчастью, Морис, человек также неординарный, не лишенный очарования, так и не смог примириться с расставанием. Они оба были одержимы взаимным мучительством. Не смог он найти ни работу, ни друзей. Для него не нашлось места, он пренебрег свободой и остался запертым в темнице тяжелого сексуального невроза, временами взрывающегося припадками яростной мастурбации, напоминающей изнасилование. В такие моменты он, подобно Леонарду Л., кричал: «Уберите леводопу. Лучше смерть, чем эта бесконечная пытка».]. В начале мая он попросил меня устроить, чтобы некоторые сестры и помощницы сестер «обслуживали» его по ночам, а потом предложил, чтобы в госпитале организовали публичный дом для «заряженных» леводопой пациентов.

К середине мая Леонард Л., по его собственному выражению, был «заряжен» и «перезаряжен» большим избытком всего, слышал великийзов. Его переполняли сексуальные влечения и агрессивные чувства и охватывали жадность и всеядная прожорливость, принимавшие самые разнообразные формы. В своих фантазиях, дневниковых записях, сновидениях он предстает уже не как смиренный, незлобивый и меланхоличный агнец, но как грубый и сильный пещерный человек, вооруженный непобедимой дубиной и несгибаемым членом. Больной видел себя Дионисом — воплощением мужественности и власти, диким, восхитительным, всепожирающим человеком-зверем, соединившим в себе царственное, творческое и генитальное всемогущество. «С леводопой, кипящей в моей крови, — писал он в то время, — для меня нет в мире ничего, чего я не смог бы сделать, если бы захотел. Леводопа — это мощь и непобедимая сила. Леводопа — это необузданность страсти, эгоистическое всевластие. Леводопа подарила мне силу, какой я всегда жаждал. Я ждал леводопу тридцать лет» [Сравните этот пассаж с чувствами, выраженными Фрейдом в отношении кокаина и процитированными в приложении «Чудо-лекарства: Фрейд, Вильям Джеймс и Хэвлок Эллис», с. 475.]. Движимый неутоленным сексуальным влечением, он начал мастурбировать — яростно, свободно, почти не скрываясь — по многу часов ежедневно. Временами его ненасытность принимала иные формы — голода и жажды, лизания тарелок и складывания крошек в подол халата, прикусывания, жевания и сосания собственного языка, — стимулирующие, подгоняющие и доставляющие нечто очень похожее на сексуальное наслаждение (сравните с поведением Маргарет А., Роландо П., Марии Г. и др.).

Одновременно со всплеском общего возбуждения у мистера Л. наблюдались бесчисленные «пробуждения» и частные виды возбуждения — особые частные формы насильственных толчков, повторений, компульсий, намеков и персеверации. Он обычно начинал говорить с невероятной быстротой, снова и снова повторяя слова и целые фразы (палилалия). Он ежеминутно застревал взором на предметах, попадавшихся ему на глаза, и не мог произвольно оторвать от них взгляд. Больной страдал насильственными побуждениями к пыхтению и хлопанью в ладоши. Как только это начиналось, мистер Л. уже не был способен остановиться, но продолжал пыхтеть или хлопать со все нарастающей силой и быстротой до тех пор, пока не застывал во внезапно наступившем оцепенении. Эти лихорадочные крещендо, эквиваленты паркинсонической торопливости и суетливости, доставляли больному «всплеск возбуждения, равный по силе оргазму».

Во второй половине мая чтение стало весьма затруднительным из-за неуправляемой спешки и персеверации: стоило больному начать чтение, как оно становилось все быстрее и быстрее, заставляя мистера Л. забывать о синтаксисе и смысле прочитанного. Будучи не в силах замедлить сумасшедший темп, мистер Л. захлопывал книгу после каждого абзаца, чтобы усвоить смысл, прежде чем броситься в дальнейшее чтение. В это же время появились тики, тяжесть которых нарастала день ото дня, внезапные движения глаз и дрожание век, гримасы, оскал зубов и мгновенные, молниеносные почесывания. Чувствуя, что нарастающий страх и предчувствие полного распада лишают его разума и цельности мышления, мистер Л. делает последнюю попытку взять себя в руки и решает в начале июня написать автобиографию. «Это позволит мне собраться и взять себя в руки, — говорил он, — это позволит изгнать демонов. Я освещу все ярким дневным светом».