Проект «Убийца»

Леон не стал возражать. Они подошли к отправной точки – в точности там, где его ждала Арлин. Через пять метров он будет дома один, наедине с собой, а она направиться к метро или бог знает куда. Но язык оказался его врагом, а точнее привитые бабушкой манеры. Из вежливости он спросил, не хочет ли она чаю. А Арлин из невежества или простаты ответила, что с удовольствием.

Поражённый этим простым, но трепетным для его старого мира ответом, он дошёл до квартиры в ступоре, слыша её шаги позади. Ключ едва не выпал из дрожащих пальцев. Рейвен с ними не будет. Зачем он только ведёт её в квартиру.

Какое-то время в кухне был слышен лишь звук столовых приборов. От предложения помощи Леон отказался. Предоставил гостю право пассивного наблюдателя чайной церемонии из пакетированного чая, пропавших кексов, с которыми мог справиться только студенческий голод, и оставшегося от Рейвен сахарозаменителя. В супермаркет он не ходил с тех пор, как Кейн затаила на него одну ей известную женскую обиду.

– Который час? – Арлин потерянно оглянулась на стены, чувствуя себя неуютно в месте, где не знала хода течения времени.

– Я не держу в доме часов. Я не выношу их и ими создаваемый шум, – Леон страдальчески поморщился, пакетик чая тонул в горячей воде, как его страхи и сомнения от присутствия чужого человека.

– Как ты определяешь время?

– У меня прекрасно отрегулированы биологические часы. В крайнем случае, сверяюсь с телефоном. – Леон положил рядом с кексами смартфон, чтобы Арлин могла следить за временем.

Арлин отхлебнула непривычно горчащий чай, не решаясь притронуться к кексам. Калеб бы съел их в первую же минуту.

– Но почему ты ненавидишь часы?

– Для меня тиканье часов сродни детонатору бомбы, которая подорвёт мою жизнь. Часы напоминают мне о скоротечности времени и жизни. Я не могу ни на чём сосредоточиться, слыша, как уходит время. Слыша, как отсчитывается моя жизнь.

– Поразительная точка зрения! – не то поразилась, не то восхитилась Арлин, самодовольно улыбнувшись, как преподаватель престранному студенту. – Кажется, психотерапевты это называют…мм… – Арлин замялась, пытаясь подобрать правильный термин, отчего вызвала торжество со стороны своего собеседника.

– Хронометрофобией.

– Точно! – Арлин поднесла к губам кекс, покружила им в пальцах, ноздри её затрепетали, и как гурман, не оценивший преподнесённое ей блюдо, откинулась в стуле, блаженно вздохнув.

– А может, ты боишься вовсе не смерти, а саму жизнь?

Леон застыл, пальцы скользнули с тонкой ручки кружки. Остатки на дне, как прилив океана, едва не смыли крошки со стола.

– Большая, страшная, необъятная, непредсказуемая жизнь. – Глаза Арлин излучали нежность, а слова источали яд в сомнительных дозах, способных как излечить, так и убить. – Там, за тонкими стенами с обоями в цветочек. Легче всего закрыться на ключ и сетовать на несправедливую, жестокую жизнь. Но знаешь, ты не один такой. – И преподнесла руку к сердцу, смиренно опустив веки. – Я тоже боюсь, этот мир, этих людей, идущих мне навстречу. Но я нашла выход: выделила в этой жизни нужных мне людей, как цветной краской. Остальных же превратила в серую массу, плывущую мимо меня. Они мне неинтересны, как их имена и их истории. И знаешь, я такая не одна. Для всех них я тоже – серая масса.

– А кто тогда я?

Он спросил это скучающе, скорее по инерции не оставлять за человеком последнее слово, без попытки смутить её. Но Арлин, стоя у приоткрытого окна, следя за проплывающей редкой серой массой, обернулась и без тени улыбки проговорила непривычно строгим тоном:

– Это зависит от тебя.

А после опустила глаза к подоконнику, к лежащей книге.

– «О дивный новый мир», давно искала эту книгу. Но не было возможности выбраться в книжный магазин.

– Можешь взять её почитать.

Леон прикусил губу, наказывая себя. Зачем. Зачем он связывает себя с ней этой книгой, порождая обязанность встретиться вновь, быть может, наедине. Арлин, восприняв это, как и приглашение на чай, не просто как дежурную фразу, подхватила её, любовно прижав к груди.

– Спасибо, я верну её.

Действительно ли она воспринимала всё просто и буквально, или пользовалась его вежливостью. Леон предпочёл об этом не думать.

Глава 6. Хэллоуин

Это вышло спонтанно: решение пойти на концерт. Между четвёртым звонком Адама и седьмой смской Рейвен. Леон собирался добраться до назначенного места оргий из музыки, травки и подростков смахивающих на психотиков, сбежавших из больницы на метро. Но на лестничной площадке он столкнулся с полицейским. По старой памяти его навещали справиться о состоянии здоровья и души, а также возможности нападения серийного убийцы, так, между прочим. И очередным днём вежливости выбрали Хэллоуин.

Когда Леон, экипированный в костюме, в котором его вряд ли узнали бы друзья, сознался, кто он, полицейский без лести восхитился его мастерством. Художник сшил его сам, не доверяя чужому дилетантскому таланту. Настоящий Безумный Шляпник, сошедший со страниц Льюиса Кэрролла с декором кинематографа. Рыжий шиньон волос торчал как антенны из-под высокого цилиндра, упавшего с головы, когда Леона заставили сесть в полицейскую машину. В альтруистическом порыве со щепоткой филантропии полицейский вызвался довести его до концерта, а то «мало ли что». Леон подобрал с дороги цилиндр, устроил его на коленях и проверил не свалился ли приклеенный к макушке игрушечный чайник.

Офицера он узнал не сразу, пока не присмотрелся к нему в тусклом свете салона лучше. К нему они с Калебом подошли с заявлением об убийстве. Страж порядка любезно напомнил своё имя «Фобиас», объяснив, что приходится простым смертным племянником уже известному детективу Чарльзу Куинну, и протянул открытую плитку шоколада.

– Угощайся.

– Спасибо, я не голоден.

– Не стесняйся. – Фобиас взмахнул рукой и по-панибратски толкнул его в плечо, точно скопировав жест Гаррисона. Бёрку стало не по себе, от резкого движения и крутого виража на повороте чайник уткнулся в крышу машины. – Угощайся. Ты знал, что шоколад заменяет секс? А всё благодаря эндорфину – гормону счастья, который он вырабатывает. Наш шоколадный суррогат счастья. Не хватает счастья – скушай дольку.

И в доказательство отломил три дольки. Как Юлий Цезарь, он совмещал сразу три важных дела: гнал машину на скорости, превышающей дозволенную, наслаждался шоколадным суррогатом счастья и чесал языком о пустяках.

– И чего не хватает вам – счастья или секса? – Леон посчитал, что фраза прозвучала слишком грубо, и прикусил язык от желания лишний раз пуститься в извинения. Щека жутко чесалась от толстого слоя грима, но он терпел – одной рукой придерживал чайник на макушке, другой – цилиндр на коленях.

Фобиас промолчал, включив пронзительно завывшую сирену. Машины расступались, позволяя мчащейся, подобному дракону по небу, полицейской машине, совершать дорожные пируэты.

– Не обязательно так гнать, я не спешу на тот свет.

«Концерт» Леон непроизвольно заменил на «тот свет», и казалось, что хуже разговор уже быть не может. Ему было неловко в компании полицейского, у которого наверняка есть свои дела, а тот тратит на него время. Но Фобиас взглянул на Леон с вежливым интересом, как человек, вынужденный денно и нощно выслушивать о чужой славе, со странным блеском тёмных глаз, отсвечивающих сталью. Он добродушно улыбнулся, как не могла улыбнуться смерть. Таких улыбок не дарят в последний момент жизни.