Проклятье вендиго

Доброгеану начал стучать в дверь. Звук бился между близко стоящими стенами, как все звуки в почти полной темноте, казался очень громким. Мы подождали, но никто не отвечал. Тогда он повернул ручку, и дверь с недовольным скрипом открылась.

— Эй! — позвал старый монстролог. — Je nekdo doma? — Он достал свой револьвер.

Квартира Новаковых была типичной жалкой ночлежкой: стены с осыпающейся штукатуркой, потолок с пятнами от протекшей воды, покоробленный пол, жалобно скрипящий от каждого шага. Однако комната была опрятной, мрачные стены кто-то пытался расцветить дешевыми наклейками с изображением ярких солнечных пейзажей. Это было печально — почти жестоко: поля нарциссов и лилий, насмехающихся над окружающим их убожеством.

Во всю длину одной из стен стояли стол и скамья. Место под столом было занято плетеными корзинами с резаным табачным листом. Здесь Анешка и ее родители, сгорбившись, сводимыми судорогой пальцами крутили сигары, которые, пройдя через механизмы великой американской коммерции, оказывались во ртах таких людей, как старший инспектор Томас Бернс.

В квартире была всего еще одна комната, отгороженная от первой замызганной занавеской, — спальное место размером с чулан, с кучей скомканных простыней и мятой одежды. Я разглядел куклу, сидящую в дальнем углу, ее яркие глаза поблескивали в скудном свете, сочащемся из окна позади нас.

— Куда они ушли? — прошептал я.

— Искать ее, — предположил Доброгеану, но это было сразу и утверждение, и вопрос.

— Остальную часть здания тоже?

Он покачал головой и повернулся ко мне. Он тронул меня за плечо и показал на стоящую на столе лампу. Я сразу понял. Когда я зажег лампу, он сказал:

— Нам придется обыскать здание. Стучать во все двери, сверху донизу… Либо они куда-то убежали в эту мерзкую погоду — мне на ум приходит только одна возможная причина, — либо в ужасе затаились где-то здесь. Выяснить это можно только одним способом, Уилл!

Мы вышли из квартиры. Я сразу же стал высматривать ребенка, но он пропал. Это не ускользнуло от внимания Доброгеану.

— Во всяком случае, кто-то здесь есть, — сказал он. Он повернулся к пожарному выходу и остолбенел. — Мерзкий трус! — тихо прорычал он.

Граво, как и ребенок в коридоре, исчез.

Доброгеану толкнул дверь и вышел на пожарную лестницу. Он наклонился за шаткие перила и посмотрел на лежащий внизу двор.

— Бесполезно, — пробормотал он. — Совершенно бесполезно! — Он расстроенно покачал головой. — Что делать, — пробормотал он. — Что делать?

С лестницы в конце коридора раздался грохот, словно что-то упало. Сразу за этим мы услышали тяжелые «топ-топ-топ» какого-то крупного объекта, спускающегося по деревянным ступеням. Доброгеану выхватил револьвер и со всех своих старых ног бросился к выходу на лестницу. Я шел в нескольких шагах позади, и сердце колотилось у меня в ушах, как эхо этого не увиденного падения. Наша лампа пыталась бороться с темнотой, но ее свет пробивался лишь фута на три. Доброгеану положил руку мне на плечо.

— Останься здесь, — прошептал он. Он взял у меня лампу и пошел вниз на площадку третьего этажа. Вытянув руку с оружием перед собой, он свернул за угол, его тень четко отпечаталась на половицах, как будто отгравированная, и он пропал из виду. Свет лампы тоже пропал.

— О, нет, — долетел до меня его бестелесный голос. — О, нет.

Я пошел за светом. Посередине следующего пролета, привалившись спиной к стене, сидел Доброгеану и держал в руках безжизненное тело Дэмиена Граво — его белая рубашка блестела свежей артериальной кровью, жизнерадостное лицо было обмотано теми же засаленными пеленками, в которые был завернут ребенок в коридоре. Его глаза были вырваны из глазниц и болтались по щекам на зрительных нервах.

— Я его нашел, — сказал Доброгеану. Это было до абсурдности очевидное наблюдение.

Он положил тело на лестницу и встал, все еще опираясь на стену. Я взял со ступени лампу.

— Что мы будем делать? — прошептал я, хотя собственный голос показался мне ужасно громким.

— То, чему мы обучены, — мрачно ответил он, повторяя слова Торранса. Его серые глаза горели. Он крикнул вниз по лестнице: «Чанлер!» и сорвался с места, спускаясь со скоростью человека вдвое моложе него. Я догнал его на площадке первого этажа, где он остановился, прислушиваясь.

— Ты это слышишь? — спросил он.

Я покачал головой. Я не слышал ничего, кроме нашего тяжелого дыхания и где-то вдалеке «кап-кап» из трубы с водой. А потом я услышал его — тихий, жалобный плач ребенка. Казалось, он доносится отовсюду — и из ниоткуда.

— Он забрал ребенка, — прошептал Доброгеану. Он посмотрел вниз на лестницу, ведущую в подвал, и нервно облизнул губы. Казалось, он рвется на части. — Как ты думаешь, это внизу?

У нас были считанные минуты, чтобы принять решение. Если мы ошибемся — если он утащил ребенка на первый этаж, а мы пойдем в другое место, — то ребенок обречен. Мой напарник, умудренный многолетним опытом, был просто парализован.

— Нам надо разделиться, — сказал я. Он не ответил. — Сэр, вы меня слышите?

— Да, да, — пробормотал он. — Вот. — Он вложил мне в руку пистолет Граво с перламутровой рукояткой и кивнул в черноту под нами. — Оставь лампу себе, Уилл. Наверху мне хватит света

* * *

И я начал спускаться, в самый низ, один.

Ступени сужались. Сочащиеся стены сдвигались. Меня обволакивала вонь нечистот. Канализационная труба прорвалась, никто ее не чинил, и подвал превратился в выгребную яму. Запах был почта нестерпимым. На полпути я начал давиться — у меня горело горло и мутило в животе. Теперь я ничего не слышал и поэтому приободрился: значит, его здесь нет. Но я знал, что для верности надо проверить.

Воды было больше чем на два фута, и ее покрывала желто-зеленая слизь. В этом стоячем вонючем бассейне плавали сломанные доски — останки бочек. Рядом с моими ногами проплыло тело огромной крысы, ее труп гнил и раздулся, разрывая кожу; что-то уже выело ей глаза. Я видел, как желтые клыки поблескивали в ее пасти, открытой в беззвучном крике.

Я остановился на последней ступеньке, на берегу этого зловонного подземного пруда. Я высоко поднял лампу, но она не могла рассеять тьму до конца. Дальний конец поглощала адская тень. А что это там покачивается на самом краю освещенного пятна? Сломанная доска? Старая бутылка? Покрытая нечистотами поверхность шевелилась, доски покачивались на вонючей черной воде. Я ничего не слышал, кроме размеренного «кап-кап» из протекающей трубы.

Я повернулся, собираясь уходить — здесь явно ничего не было, — когда у меня в голове заговорил голос. Это был голос моего хозяина:

«Внимание, Уилл Генри! Что ты замечаешь необычного с водой?»

Я заколебался. Мне надо было выбираться. Я не мог дышать в этой мерзкой дыре. Здесь не было Чанлера. Здесь не было ребенка. Я был нужен Доброгеану.

Но голос настаивал:

«Вода, Уилл Генри, вода».

Я начал подниматься по ступеням. Надо ли позвать Доброгеану? Или его уже постигла судьба Граво, и теперь моя очередь?