Проклятое сердце

— Да, — говорю я. — Кто-то выстрелил в него, когда он произносил свою речь.

— Кто?

— Я не знаю.

— Полиция поймала его?

— Пока нет.

— Хм, — говорит Генри, возвращаясь к игре.

Дети не понимают смерти. Они знают, что взрослые придают этому большое значение. Но для них это как видеоигра. Они думают, что всегда смогут вернуться, даже если им придется начинать уровень сначала.

— Бабушка снова останется со мной? — спрашивает Генри.

— Нет, — говорю я. — Она идет с нами. Но Карли останется здесь.

— Можно мне заказать доставку еды и напитков в номер?

— Да. Закажи себе курицу или лосося — не только картошку фри, на этот раз.

Генри смотрит на меня, ухмыляясь:

— Картошка — это овощ, знаешь.

— Я так не думаю.

— Тогда что же это такое?

— Эээм… может быть, корнеплод?

Генри вздыхает.

— Это картофель, мам. Картофель.

Я не могу понять, прикалывается ли он надо мной. У Генри странное чувство юмора, вероятно, из-за того, что он слишком много времени проводит со взрослыми и недостаточно с другими детьми. Кроме того, я почти уверена, что он умнее меня, поэтому я никогда не бываю полностью уверена, когда спорю с ним. Он всегда рассказывает странные вещи, которые только что прочитал в какой-нибудь книге. И когда я потом гуглю, он обычно оказывается прав.

Я запускаю пальцы в его мягкие кудри, целуя его в макушку. Он на мгновение протягивает руку, чтобы обнять меня, не отрывая внимания от своей игры.

— Увидимся через пару часов, — говорю я ему.

Я не планирую задерживаться на вечеринке. Я хочу сама уложить Генри в постель, когда вернусь в отель.

Мама уже одета, когда я выхожу в главную комнату. Она выглядит не очень счастливой.

— Не могу в это поверить, — говорит она, быстро обнимая меня. — Я сказала твоему отцу, что мы должны пропустить прием…

— Вечеринка будет в центре, где проводятся мероприятия, — говорю я ей. — Не на открытом воздухе.

— Даже если так…

— Мы идем, — властно говорит мой отец. — Ты можешь пойти с нами или нет, Элоиза.

Моя мать вздыхает, губы тонкие и бледные от напряжения.

— Я иду, — говорит она.

Мы берем такси и едем в центр мероприятий Heritage House. Как только мой отец выходит из машины, его окружает пресса и вспышки дюжины камер. Очевидно, новость о стрельбе распространилась. Люди выкрикивают ему вопросы со всех сторон.

— У вас есть идеи, кто мог хотеть убить вас, мистер Соломон?

— Это был первый раз, когда вы подверглись нападению?

— Это как-то связано с вашей кампанией в пользу Фонда свободы?

— Вы все еще будете продолжать свою коалицию?

— Есть ли какие-либо комментарии о стрелке?

Отец выпрямляется во весь рост, встав лицом к полукругу камер и микрофонов.

— У меня действительно есть комментарий, — говорит он. — Для человека, который стрелял в меня сегодня — ты потерпел неудачу. Я все еще стою. И даже если бы тебе удалось убить меня, мое дело никогда не умрет. Это глобальная коалиция, глобальное движение. Человечество решило, что мы больше не будем терпеть порабощение и жестокое обращение с нашими наиболее уязвимыми членами. Я никогда не перестану бороться за прекращение торговли людьми, как и мои союзники здесь, в Чикаго, и по всему миру.

Я не знаю, готовил ли он эту речь заранее или придумал ее на лету. Мой отец всегда произносит свои реплики с точностью профессора и пылом проповедника. Его глаза горят, и он выглядит как сила природы.

Мне это кажется ужасающим. По-моему, это звучит так, будто он насмехается над снайпером. Этот человек все еще разгуливает на свободе. Если ему заплатили за выполнение этой работы, он, вероятно, намерен попробовать еще раз. Мне не нравится стоять здесь, на ступеньках, открытой и незащищенной.

Я чувствую облегчение, когда папа заканчивает свое заявление для прессы, и мы все можем войти внутрь.

Heritage House совсем не похож на дом — он больше похож на гигантский отремонтированный амбар со стенами, обшитыми кедровыми панелями, железными люстрами, гирляндами и панорамными окнами, выходящими в сад. Он простой и живописный, намного красивее, чем обычный бальный зал отеля.

Группа тоже не обычный струнный квартет. Она состоит из блондинки в белом хлопчатобумажном платье и ковбойских сапогах, с акустической гитарой, висящей на шее, и трех мужчин, играющих на бас-гитаре, скрипке и банджо. Их музыка совсем не банальная — она довольно приятная. У девушки низкий голос, сначала хриплый, а затем высокий, чистый, как колокольчик.

Официанты разносят подносы с шампанским и шипучим лимонадом с полосатыми трубочками. Я понимаю, что почти не ела весь день. Умираю с голоду. Я направляюсь к буфету, радуясь, что там настоящая еда, а не просто канапе. Начинаю наполнять тарелку виноградом, клубникой и креветками, в то время как беременная женщина рядом со мной делает то же самое.

Когда мы одновременно тянемся за сэндвичем с курицей и салатом, она поворачивается ко мне и говорит:

— О, привет еще раз!

Я тупо смотрю на нее, сбитая с толку тем, насколько знакомой она выглядит. Затем я понимаю, что сегодня утром мы вместе были на сцене — только она сидела с противоположной стороны, так что я только мельком видела ее.

— Ты жена Каллума Гриффина, — говорю я.

Женщина смеется — громко и заразительно.

— Ты не узнаешь меня, Симона? Это из-за живота?

Она поворачивается боком, чтобы показать мне свой беременный животик во весь великолепный профиль.

Я смотрю на ее лицо — эти ярко-серые глаза на фоне загорелой кожи и широкой белозубой улыбки.

— Аида! — ахаю я.

— Верно, — ухмыляется она.

Она была таким тощим, диким, почти одичавшим ребенком. Я не могу связать образ, который сложился у меня в голове — ободранные колени, спутанные волосы, грязная мальчишеская одежда — с очаровательной женщиной, стоящей передо мной.

— Ты такая красивая! — говорю я, прежде чем успеваю остановиться.

Аида только сильнее смеется. Кажется, она думает, что это лучшая шутка в мире.

— Держу пари, ты этого не предвидела! — говорит она. — Никто не думал, что я вырасту такой горячей, когда бегала вокруг, как Маугли, терроризируя соседских детей. Одним летом я даже ни разу не надевала обувь и не чистила зубы.

Я хочу обнять ее. Мне всегда нравились Аида и Себастьян, и даже Неро. Энцо тоже был добр ко мне. Все они были добры — больше, чем я того заслуживала.

— Я читала твое интервью в журнале Vanity Fair, — говорит Аида. — Проверяла, не выразишь ли ты мне респект, но увы…

— Боже, я ненавижу это делать, — качаю я головой.

— Самая высокооплачиваемая модель 2019 года, — говорит Аида. — Я следила за тобой.

Я чувствую, что краснею. Мне никогда особо не нравилась сторона «славы» в модельном бизнесе. К счастью, топ-модели далеко не так известны, как актеры или музыканты. Или их не так уж легко узнать без профессиональных макияжей и укладок. Так что большую часть времени я все еще могу передвигаться анонимно.