Проклятое сердце

Я почти не узнаю его — в двадцать один год он уже был самым крупным мужчиной, которого я когда-либо встречала. Сейчас он едва ли похож на человека. Он вырос по крайней мере еще на дюйм или два и стал еще крупнее. Просто мышцы поверх мышц, натягивающие края футболки, которая, должно быть, размера XXXL.

Его челюсть расширилась, на лбу и в уголках глаз появилось несколько морщин — не от улыбки. Похоже, он часто щурился на солнце.

Но что больше всего меняет его лицо, так это его выражение. Он смотрит на меня с чистой, неподдельной ненавистью. Он выглядит так, будто хочет вскочить на эту сцену и снести мне голову с плеч.

И, честно говоря, я не могу его винить.

После того как я уехала из Чикаго, я тысячу раз думала о том, чтобы позвонить ему.

Если бы я не была так слаба…

Если бы я не была так напугана…

Если бы я не была так подавлена…

Трудно вспомнить, каким было мое существование в те девять месяцев беременности.

Все цвета были выбелены из мира. Все выглядело как оттенки олова, стали, пепла и камня. Я пыталась смотреть фильмы, которые мне раньше нравились, пыталась слушать песни, которые любила, и просто не чувствовала… ничего.

Было так тяжело просто тащиться через маленькую квартирку, которую мы делили с Сервой в Мейфэре. Так трудно пойти пописать или выпить стакан воды. Мысль о том, чтобы взять трубку и набрать номер, пытаясь объяснить Данте, почему я ушла… это было слишком. Я не могла этого сделать.

А потом, после рождения ребенка, все стало намного хуже. Я чувствовала, что моего сына оторвали от меня, но также и то, что ему, возможно, было бы лучше с Сервой. Я была так зла на своих родителей за то положение, в которое они меня поставили, но также и за то, что я была обязана своей сестре — этим единственным шансом на счастье, единственным шансом, который она, вероятно, могла получить.

Я была так сбита с толку. И так одинока.

Я очень хотела связаться с Данте. Я тосковала по нему. Но знала, что он будет в ярости на меня. Я скрывала от него беременность. Из-за меня он пропустил рождение своего сына.

И я все еще была в ужасе от того, что может случиться, если он узнает. Я хотела обезопасить Генри. Я не хотела, чтобы его втягивали в мир насилия и преступности. Я продолжала вспоминать кровь, капающую с рук Данте, как устрашающе и чудовищно он выглядел той ночью в парке.

И я подумала, как бы он разозлился, если бы узнал, что я сделала.

Когда я вижу его сейчас в Грант-парке, он уже выглядит так, словно хочет меня убить. Насколько сильнее он разозлится, если когда-нибудь узнает правду?

Я не могу этого допустить.

Приехать в Чикаго было ошибкой. Я закончила съемку для Balenciaga — я должна уехать, как только митинг закончится.

Вот о чем я думаю, когда из ниоткуда Данте начинает бежать к сцене.

Я вскакиваю со своего места, думая, что он бежит прямо на меня.

Вместо этого он хватает какое-то большое круглое изогнутое зеркало и направляет его через поле. Пока он это делает, он вопит:

— НА ЗЕМЛЮ!

Я не понимаю, что происходит, но инстинктивно пригибаюсь, как и все остальные. Все, кроме моего отца. Он, кажется, застыл на месте, настолько же потрясенный, как и я.

Я вижу, как солнце отражается от зеркала Данте, а затем слышу резкий свистящий звук. На полу сцены появляется вмятина, как будто крошечный метеорит только что упал с неба.

Мой мозг говорит: Пуля. Это была пуля.

Все начинают кричать и убегать.

Каллум Гриффин хватает свою беременную жену и утаскивает ее прочь. Лицо Каллума бледно как мел. Они сидели прямо за тем местом, куда попала пуля. Еще бы пару футов выше, и она могла бы попасть его жене прямо в живот.

Я не убегаю — во всяком случае, не со сцены. Я подбегаю к папе, потому что понимаю, что пуля предназначалась ему, и, возможно, их будет еще больше. Хватаю его за руку и дергаю так сильно, как только могу, оттаскивая его от трибуны.

Единственный раз в жизни мой отец, похоже, не контролирует ситуацию. Он кажется растерянным и испуганным. Я тоже, но, видимо, чуть меньше, чем он. Я тащу его со сцены, чтобы мы могли присесть за ней.

Проблема в том, что я понятия не имею, с какой стороны ведется стрельба. Поэтому я тащу своего отца как можно глубже под сцену, надеясь, что это защитит нас.

Мгновение спустя огромная фигура Данте с глухим стуком падает рядом с нами.

Он спрашивает:

— Вы двое в порядке?

— Д-да, — заикаюсь я.

Это первые слова, которые мы сказали друг другу почти за десять лет.

— Кто это был? — спрашиваю я отца.

Не могу понять, кто мог хотеть его убить.

— Кто знает, — говорит папа, качая головой. Он выглядит сбитым с толку и ошеломленным.

Охранники смыкаются вокруг нас. Я чувствую себя параноиком и нервничаю — откуда нам знать, что кто-то из этих людей не был замешан в этом?

Как ни странно, я благодарна, что Данте рядом с нами. Какой бы ни была наша история, я видела, как он спас моего отца от той пули. Я думаю, он сделал бы это снова, если бы один из этих людей попытался нас застрелить.

Полиция загоняет нас в фургон спецназа на краю парковки. Они задают нам десятки вопросов, на большинство из которых мы не можем ответить.

Я не вижу Данте — кажется, он вернулся к сцене. Или, может быть, ушел.

Меня неудержимо трясет. Полицейские накинули мне на плечи одеяло и дали стакан воды. Каждый раз, когда я пытаюсь поднести чашку к губам, ледяная вода переливается через край и обливает мои руки.

Мне, наконец, удается сделать глоток, как раз в тот момент, когда великолепная рыжеволосая женщина протискивается сквозь полицейское оцепление.

Один из охранников пытается ее остановить:

— Минутку, мэм!

— Все в порядке, — говорит Данте, поднимая руку.

Он вернулся со сцены. И что-то держит в руке.

Рыжеволосая обвивает его руками и крепко обнимает.

— Боже мой, Данте! — плачет она. — Я знаю, что просила тебя быть начеку, но я действительно не ожидала такого…

Данте обнимает ее в ответ, как будто хорошо ее знает.

Я чувствую глубокий и уродливый укол ревности.

Я знаю, что не имею права. Но эта женщина просто такая красивая…