Проклятое сердце
Шрифт:
На самом деле я не знаю, где Генри… но я должна верить, что он в безопасности, либо с Данте, либо где-то в отеле, и в таком случае он снова найдет дорогу к моим родителям. Где бы он ни был, это лучше, чем задняя часть этого фургона.
Боже, я должна выбраться отсюда. Я не могу позволить этому психопату убить меня. Генри нуждается во мне. Он еще так молод. Он уже потерял Серву, он не может потерять и меня тоже.
Я дико оглядываюсь в поисках чего-нибудь, что я могла бы схватить. Что-то, что можно было бы использовать, чтобы сбежать. Нож, канцелярский нож, что угодно.
Там ничего нет. Только забрызганный краской
Затем он сворачивает за другой угол, и я слышу дребезжащий звук. Винт, катающийся по голому металлическому полу фургона.
До него трудно дотянуться. Я пытаюсь двигаться в этом направлении по дюйму за раз, чтобы Дюпон не заметил. Мне приходится пятиться к винту, чтобы я могла схватить его руками. Тем временем он снова откатывается в сторону, как раз в тот момент, когда я вот-вот до него дотянулась.
Дюпон начинает возиться с радио. Я пользуюсь возможностью хорошенько оттолкнуться от колеса ногами, отталкиваясь назад в направлении винта. Мои пальцы скользят по нему, онемевшие из-за того, что они были скручены сзади и слишком туго стянуты стяжками. Я хватаю винт, роняю его, затем снова хватаю. Крепко сжимаю его в кулаке, нервно поглядывая на Дюпона, чтобы убедиться, что он ничего не заметил.
Он находит свою станцию и со вздохом удовлетворения откидывается на свое сидение. Билли Джоэл льется из радио, громко и устрашающе жизнерадостно. Дюпон начинает напевать, все еще фальшивя.
Я сжимаю винт между большим и указательным пальцами. Выкручивая руку, насколько это возможно, в пределах стяжки, я медленно и тихо начинаю пилить край пластика.
38. Данте
Я отвожу Генри к себе домой. Мы подъезжаем к старинному викторианскому зданию, окруженному деревьями, которые в основном потеряли свои листья, трава покрыта таким густым слоем снега, что между красными и коричневыми сугробами едва видна зелень.
В темноте дом выглядит жутковато. Старая деревянная отделка потемнела от времени, а освинцованное стекло едва пропускает свет, проникающий изнутри. Все равно здесь включено не так уж много света — только в комнате нашей экономки и комнате моего отца.
— Ты здесь живешь? — нервно спрашивает Генри.
— Да. Как и твой дедушка.
— Дедушка Яфеу? — хмурится он.
— Нет, другой твой дедушка. Его зовут Энцо.
Я въезжаю в подземный гараж. Он пахнет маслом и бензином, которые при определенных обстоятельствах не являются неприятными запахами. По крайней мере, здесь, внизу, ярко освещено и чисто. Неро всегда был аккуратен, если не сказать больше.
Генри оглядывается на все машины и мотоциклы.
— Это все твое? — говорит он.
— В основном моего брата. Ему нравится их чинить. Видишь вон ту? Этой машине шестьдесят лет. Хотя она все еще красива.
— Эта выглядит забавно, — говорит Генри, глядя на мерцающие фары и длину старого Ford T-bird, напоминающую лодку.
— Да, — соглашаюсь я. —
Действительно.Я веду Генри наверх, на кухню. Я удивлен, увидев своего отца, сидящего за маленьким деревянным столом и пьющего чай. Он выглядит не менее удивленным тем, что я появился с ребенком.
— Привет, сынок, — говорит он своим низким, хриплым голосом.
— Папа, это Генри, — говорю я.
— Привет, Генри.
— Привет, — застенчиво говорит Генри.
— Хочешь чаю или какао? — говорит папа. — Думаю, у Греты где-то здесь есть что-то вроде маршмеллоу…
— Я люблю маршмеллоу, — говорит Генри.
— Сейчас поищу.
Папа встает из-за стола, шаркает по кухне, обыскивая шкафы. Сам он никогда ничего не готовит, поэтому не знает, где Грета что-то хранит.
На нем чистый, выглаженный халат поверх полосатой пижамы. Тапочки у него кожаные, тоже чистые и новые. Мой отец никогда не позволял себе расслабиться физически, каким бы разрушенным он ни был после смерти моей матери. Он по-прежнему носил рубашки с французскими манжетами и запонками, костюмы-тройки и оксфорды. Он стрижется каждые две недели и каждое утро тратит тридцать минут на бритье.
Единственная его часть, которая одичала, это его густые седые брови, которые тяжело нависают над черными, как у жука, глазами.
Когда-то он был крупным мужчиной — не таким крупным, как я, но физически внушительным. За последние пять лет он сильно похудел. Потерял в весе и росте. Однако он так же умен, как и прежде. Я видел, как он обыграл Неро в шахматы, а это нелегко сделать.
Он находит какао, затем нагревает молоко в кастрюле на плите. У нас есть микроволновка, но он никогда ей не доверял.
— Откуда ты взялся, мальчик? — спрашивает папа Генри, без какой-либо злобы.
— Какое-то время мы жили в Лос-Анджелесе, — говорит Генри. — До этого мы были в Испании.
— Кто мы?
— Симона — его мать, — говорю я папе.
Папа делает паузу, насыпая какао в кружку. Его глаза встречаются с моими. Он смотрит на Генри, на этот раз более внимательно. Я вижу, как его взгляд скользит по росту Генри, его волосам, глазам, тому, как он сутулится на стуле за маленьким кухонным столом.
— Это правда? — мягко спрашивает мой отец.
— Да, — киваю я. — Правда.
Папа наливает горячее молоко в кружку и размешивает. Он передает ее Генри, садясь напротив него.
— Я давно знаю твою маму, мальчик, — говорит он. — Она мне всегда нравилась.
— Она знаменита, — говорит Генри, потягивая какао. Пенистое молоко оставляет небольшие усы над его верхней губой. Это делает его особенно похожим на Симону — очень специфическое и драгоценное воспоминание, которое осталось у меня о ней с давних пор. Я прижимаю большой и указательный пальцы к внутренним уголкам глаз, на мгновение отворачиваюсь от него и глубоко дышу.
— Она очень красивая женщина, — кивает папа. — Я сам был женат на красивой женщине давным-давно.
— Папа, — говорю я. — Я снова должен идти. Ты можешь позаботиться о Генри? Он может лечь спать в моей комнате.
— Могу, — кивает отец. — Однако он не выглядит уставшим. Генри, ты устал?
Генри качает головой.
— Какие развлечения ты любишь?
— У вас есть какие-нибудь настольные игры? — нетерпеливо спрашивает Генри.
— У меня есть шахматная доска. Ты когда-нибудь играл в шахматы?