Пропасть грёз
Шрифт:
Когда всё закончилось, и все солдаты были возвращены на свои места, я отправился к капитану, который хотел меня видеть у себя в кабинете, обычно это не предвещало ничего хорошего, но и деваться было некуда, я отправился дабы выслушать очередную порцию унижений оскорблений от старика. Его кабинет располагался в довольно благополучном отсеке этого здания на третьем этаже, во время бомбардировки оттуда выбраться было бы крайне сложно, но толи старик везунчик, толи просто Бог его очень любил, но выходило так, что во время артиллерийских обстрелов его никогда не было на своем месте. Его кабинет был большим и просторным, в нём было очень уютно и он веял тем старым духом английской безмятежности и консерватизма, старинный массивный стол из красного дуба, небольшой чайный столик с двумя плетеными креслами, а так же огромное количество книжных полок, на которых стояли книги самых разнообразных мастей, от литературных произведений Шекспира, до медицинской литературы, всё это в совокупности с бордовыми обоями с обивкой красным деревом полностью уносило с войны перемещая
–– Уильямсон, доложите о потерях и о прошедшем ночном дежурстве. – в командном тоне проговорил мужчина, сидевший в кресле за тем самым столом, его вид был довольно бодрым, будто бы его бомбардировка не застала, он был свеж, а его редкие седые волосы были гладко уложены, обычно он выглядел так после посещения генерального штаба, а отсутствие раздражительности в голосе означало что разговор с начальством прошел на добродушной волне, о чём свидетельствовал легкий аромат шотландского скотча, который исходил от него словно парфюм.
–– Сэр, потерь сегодня не было, врачи сработали чётко и слаженно, все лежачие были эвакуированы в подвалы, зенитки нас в этот раз не застали. Дежурство прошло без происшествий, на удивление тихо и спокойно. – я стоял напротив его стола смотря на него как бы сверху вниз, он не любил разговоры ни о чём, я об этом прекрасно знал и не говорил ничего лишнего, лишь конкретно то, что интересовало его, не добавляя ничего от себя. Лишние разговоры, общение ему было чужды, это был человек военного времени, где всё чётко и по определенным канонам, я считал это верным и возможно поэтому на меня он срывался довольно редко. А его нервные срывы поистине стоили многого, порой даже и здоровья. Я слышал историю от старика Мюллера как Корнуэлл пару лет назад чуть не удушил юнца, который не смог спасти жизнь солдату с открытым кровотечением из сонной артерии, этот парень в тот же день оставил рапорт и был распределен на западный фронт, где вероятнее всего и погиб, ведь насколько мне известно, год назад там было кровавое месиво, где уцелели лишь единицы, а на медиков велась жесточайшая охота.
–– Прекрасно, Уильямсон. Сегодня будет поступление с фронта ожоговых, вероятнее всего их будет много, всех принять мы не сможем, поэтому кем-то придется жертвовать, беритесь лишь за тех, кого сможете спасти, а теперь ступай, сынок. – проговорил он крайне спокойным, не присущим для себя тоном снимая свою фуражку с головы и аккуратно оставляя ее на своем столе. – Пошел к черту, я сказал! – вдруг резко вторил он. Я совсем забыл о том, что капитан не любит медлительность, возможно я был ошарашен этой теплотой голоса, быть может был крайне уставшим, но последняя фраза в миг помогла мне вспомнить где я нахожусь и поспешно покинул этот обитель закрывая плотно за собой дверь.
Мне очень мало было известно о капитане, его жизнь для меня была под семью замками и что удивительно никто из служилых врачей так же, как и я не ведали о нем ничего, кроме того, что это крайне скверный старикан. Единственное что я знал точно так это то, что этот мужчина был потрясающим челюстно-лицевым хирургом, за год сколько я здесь работаю ещё ни один солдат прошедший через его руки не умер от сепсиса или осложнений. А смерти здесь были явлением обыденным, у каждого, даже самого опытного хирурга, коим тут являлся профессор Мюллер было свое небольшое кладбище солдатиков за душой. На моём же веку таких было трое, один из них умер прямо во время операции, два остальных из-за осложнений в виде медиастинита. Здесь довольно быстро принимаешь чью-то смерть, от чего и не терзаешь свою душу за это. Бог безусловно наказывает нас за их смерти, но эти испытания, которые он нам дает как наказание за все деяния мы не воспринимаем как какой-то колоссальный удар, мы просто смиримся с этим, быть может именно это и делает из обычного обывателя этой жизни сверхчеловека, чувство неуязвимости души. Именно так я это состояние всегда называл.
Я спустился в сортировочный пункт и облокотился о дверной проём, это были большие двери, как в ангарах, люди поступали через них словно свиньи, загоняемые на скотобойню, тут точно так же, как и на скотобойнях всё было залито кровью и тяжелым духом прошлого, я видел, как вдали мигали фары грузового автомобиля, свет становился всё ярче и ярче, грузовик приближался сюда. Это были те самые солдаты о которых говорил Корнуэлл, их было действительно много, об этом можно было судить по количеству грузовиков, которых было сразу две штуки.
–– Новая партия мяса, сынок – хриплый, но довольно спокойный голос послышался позади меня, который медленно, но верно приближался ко мне, запах табака становился всё более отчётливым. Это был тот самый профессор Мюллер, он был небольшого роста старичком со скрюченной от старости спиной, его голова блестела от света, ведь волос на ней уже давно совершенно не было, он, как и обычно курил толстую английскую сигару. За 30 лет жизни в Лондоне он полностью стал англичанином. Вместе с ним пришли и другие врачи, которые молча дожидались момента, когда автомобиль привезет кучу раненых солдат.
–– Да, рабочие будни не дремлют, Генрих. Капитан сказал, что мы не сможем принять всех, придется побыть решателями судеб – с небольшой, скорее даже отчаянной усмешкой проговорил я, освобождая проход для санитаров, которые словно туши убитых свиней затаскивали окровавленные тела солдат в здание.
–– Тяжелых сюда, в тот угол, на столы, легких
в очередь, безнадежных туда, – командовал я, будто бы Господь Бог на Страшном суде, размахивая руками то влево, то вправо, – не устраиваем хаос, кровотечение сюда, я сказал, черт возьми! Сюда! – уже буквально кричал на санитаров, которые как завороженные безумцы скидывали тела в одну кучу. Но всё же отладив работу мы приступили вершить судьбу людей.Я работал в паре с Мюллером, нам достался тяжелый мужчина средних лет, лицо которого было словно обгоревшее бревно, по началу мне показалось что он африканец, но стоило мне взглянуть на его белые кисти, как я впал в ступор.
–– Джонатан, соберись! Соберись сынок, приступай к обработке ран, транфузионную жидкость, срочно. – голос Мюллера стал уже далеко не таким хриплым как был недавно, он мог чётко перестраиваться на командную волну при определенных обстоятельствах. Наконец взяв себя в руки, я взял в левую руку скальпель и приступил к обрезанию обожжённых и загрязненных краёв ран, будто бы мясник, срезающий жир с филейной туши, старик же в это время ставил капельницу с транфузионной жидкостью и обрабатывал обгоревшие части лица антисептиками. Процессия не заняла длительного срока, мы работали чётко и слажено и уже буквально через десять минут приступили к некроэктомии обгоревших тканей. Ожоги были обширными и в последствие принесли бы значительные увечья и уродства этому человеку, но сейчас нашей целью была далеко не эстетика, а жизнь, материала для трансплантации кожи у нас естественно не было и поэтому самым единственным, но в тоже время безумным и бесчеловечным решением капитана было использовать не поврежденный эпидермис мертвых солдат, пусть это решение было и безумным, но на данный момент времени единственным правильным и поэтому мы приступили к этой неблагородной и черной работе, жертвуя жизнями одних, чтобы подарить жизни другим, тем кто имеет больше шансов на выживание. Таковы правила войны, выжить может лишь сильнейший, лишь самый адаптированный к существованию в этом, реальном мире я считал это правильным, ведь если всё сложилось так, то значит Богу так угодно, значит у него есть свои счёты на жизни этих людей, а кто уйдет из этого света, те не заслуживают быть частью этого мира и отправятся в Царство Вечности.
Это был тяжелейший многочасовой труд, мы не спали целую ночь, столы не успевали обрабатывать, убрав одного на нём оказывался второй, третий, четвертый и так продолжалось до самого расцвета. Я смог спасти пятерых, двое же умерли прямо на операционном столе и были отправлены к общей куче обгоревших тел. В сортировочном поистине царил хаос, будто Ад сейчас здесь, будто он поднялся из-под земли и оказался в этой большой комнате, не хватало лишь Сатаны, но, впрочем, многие врачи считали Сатаной именно капитана, который как бешеный озлобленный волк рыскал по помещению и кричал как умалишённый на каждого из нас. Теперь уже его крики стали для нас неким стимулом, мы принимали их как что-то должное и обыденное и вернув сейчас нас в обычную мирскую жизнь мы просто умерли бы со скуки ли отчаяния за то, что больше никому не нужны. Это была наша жизнь и мы жили ею изо дня в день, радуясь, переживая и просто существуя в этом месте, что стало для нас единственной обителей спасения.
VI
Бог не стал наказывать нас в эту ночь, мы уснули прямо здесь, в госпитале не успев добраться до своих казарм. Мы уснули в тот самый момент, когда только солнце начинало подниматься из-за полей, тех пшеничных полей что давно уже были удобрены кровью наших солдат и кровью врагов. Я лежал на кушетке, на которой возили лежачих солдат в подвалы во время бомбардировок, кушетка была стальной, но для меня она была мягче любых перин, я спал словно убитый, не чувствуя своего тела. Я видел самые разнообразные сны, я видел безоблачное небо и зеленую траву, эта местность была мне знакома до боли души, будто бы это был мой дом, моё поместье, где я жил со своей семьёй. В этот момент я был абсолютно лёгок и свеж, будто я действительно больше не в этом мире, будто я умер и сослан Господом в рай, в тот рай в котором я поистине желал бы очутиться, я чувствовал тепло, которое как нуга охватывало моё тело, а воздух так и веял легкой свежестью с полей, которые были в пару миль от моего дома. Мне казалось будто сейчас не поздняя осень, а лето, то лето какое было в моём детстве, совершенно не похожее на те теплые деньки, что были пару лет назад в моей такой же размеренной и мирской жизни. Всё действительно казалось какой-то сказкой, каким-то завершением этой безумной и смутной жизни, я был абсолютно спокоен, а моё тело не ощущало той боли, с какой я уснул на рассвете. Всё это было лишь до определенного срока… Вдруг по моему телу пробежались мурашки, я почувствовал какой-то совершенно иной ветер, это был уже далеко не легкий свежий воздух, это был холодный ветер, который пробирал меня до самых костей, я стоял голыми ногами в этой зеленой траве, которая стремительно становилась мокрой и красной под моими ногами, я чувствовал, как моё сердце начинает дико колотиться будто бы вот-вот выскочит из груди, мне становилось трудно дышать. Каждый вдох давался мне с огромным усилием, будто бы я вдыхал пары тяжелых металлов, которые заполоняли мои легкие, будто желудок, насыщаемый едой. Я с каждым вздохом ощущал всю тяжесть своего тела, которое постепенно обмякло, ослабло и упало наземь, я почувствовал, что та зеленая трава, на которой я стоял буквально пару минут назад была залита кровью, от нее смердело едким соленым запахом, это была кровь солдат, что пали в битве под Лондоном, это была кровь тех солдат, которых я так и не смог спасти в эту проклятую ночь.